Оставьте детей в покое: как Кремль приучает новое поколение к войне

В основу настоящего доклада легло исследование, проведенное командой Cedar при финансовой поддержке New Eurasian Strategies Centre (NEST Centre) в рамках предоставленного Центром гранта. Оригинал доклада опубликован на сайте NEST Centre.

Авторы: Дарья Таланова, Л.В.

При участии Арнольда Хачатурова, Эллы Панеях, Ксении Лученко

Инфографика: Ксения Сторожева

Рутина, культура, клетка: как пропаганда вернулась в российские школы

Предисловие Павла Таланкина

После начала полномасштабного вторжения в Украину многие тридцатилетние россияне с хорошим образованием, финансовой подушкой безопасности и удаленной работой собрали вещи и уехали из страны. Сотни тысяч молодых профессионалов ногами проголосовали против войны.

Одна из главных особенностей этих уехавших тридцатилетних — они никогда не учились в советской школе, не подвергались антизападной пропаганде и не жили за железным занавесом. Они росли и учились на развалинах Советского Союза в относительно свободные девяностые. Похоже, в Кремле из этого сделали свой вывод: совершить ту же ошибку и потерять еще одно поколение там не хотят.

Сегодня пропаганда пронизывает все уровни российского образования. Я лично был свидетелем того, как война начала проникать в небольшую школу, где я работал. Детей с первого класса стали учить «правильно» понимать происходящее в мире, следовать «традиционным ценностям» и поддерживать «своих» в войне против Украины.

То, как дети воспринимают эту пропаганду, во многом зависит от возраста, в котором она начинает проникать в их головы. Ученики старших классов, которые уже заканчивали обучение, когда началась полномасштабная война, все прекрасно понимали — им не нужно было объяснять, что государство промывает им мозги. А вот для детей шести-семи лет война, разговоры о врагах и долге перед родиной с самого начала стали частью обычной школьной жизни. Настоящие результаты этой пропаганды мы увидим только тогда, когда первоклассники военного времени будут выпускаться из школы.

Один педагог, посмотревший мой фильм, написал комментарий, который точно формулирует смысл происходящего в российских школах: «Сначала это становится рутиной, потом культурой, потом клеткой, из которой уже не выбраться»‎‎. В каком-то смысле эта клетка российской школе уже знакома. Для многих сегодняшних учителей, выросших в советской образовательной системе, все это не ново. Просто теперь поверх одной клетки — советской — почти моментально начала расти другая, путинская.

Павел Таланкин — педагог и документалист, который наблюдал превращение российской школы в инструмент пропаганды изнутри. Работая в школе уральского Карабаша, он снимал обязательные «патриотические» уроки и мероприятия, одновременно документируя, как война входила в школьную повседневность. Эти съемки легли в основу фильма «Господин Никто против Путина» (2025), за который Таланкин в 2026 году получил «Оскар» за лучший документальный фильм.

Ключевые выводы

• Военная повестка встраивается в школьную повседневность задолго до того, как большинство детей начинают самостоятельно интересоваться политикой. Основной целью военной пропаганды являются дети в возрасте от 9 до 14 лет (3-8 классы школы). В этом возрасте они наиболее уязвимы к такому воздействию.
• За четыре года войны число отчетов о мероприятиях на тему «СВО» в соцсетях школ выросло в 4 раза — с 74 450 в 2022 до 299 244 в 2025. Резкий рост провоенной активности начался уже в 2022–2023 учебном году. Тогда же наблюдался нетипичный всплеск числа публикаций в октябре 2022 года — в месяц, последовавший за объявлением «частичной мобилизации».
• По нашим подсчетам, в пропаганде войны участвуют минимум 65% российских школ, или примерно 26 из 40 тысяч.
• Интенсивность пропаганды зависит от размера населенного пункта и не связана с количеством потерь региона на фронте. Школы и детские сады в крупных городах значительно реже проводят мероприятия в поддержку армии. Наиболее интенсивно в пропаганду вовлечены образовательные учреждения в населенных пунктах, где проживает менее 10 тысяч человек.
• Государство задает обязательную рамку и обеспечивает постоянное присутствие темы войны в школах. Хотя содержание пропаганды регулируется методическими рекомендациями, конкретное содержание уроков и мероприятий во многом остается на усмотрение педагогов.
• Школьная пропаганда часто оказывается лишена четкого политического и даже морального содержания. Детям показывают военную технику и экипировку, рассказывают о помощи военнослужащим, предлагают писать письма и участвовать в сборах, но зачастую не объясняют, почему началась война и какие цели она преследует. «СВО» преподносится не как политическое событие, требующее объяснения, а как данность.
• От школьников требуют прежде всего присутствия и участия, а не усвоения определенного набора убеждений. Знания и результаты таких занятий, как правило, не оцениваются; ожидаемая реакция — молчаливое участие.
• Постоянное обязательное участие превращает военную повестку в рутину. Результатом становится не обязательно убежденность в правильности курса Кремля, а привычка пассивно принимать навязанные государством политические ритуалы. Такая модель поведения особенно выгодна для авторитарной политической системы.

Введение

Система «патриотического воспитания» на всех уровнях обучения — от детских садов до университетов — начала оформляться в России еще до полномасштабного вторжения в Украину. В 2020 году в Федеральный закон «Об образовании в Российской Федерации» внесли поправки, которые сделали «патриотическое воспитание» обязательным элементом учебных программ. В 2022 году в школах ввели должность советника директора по воспитанию, еженедельную церемонию поднятия флага и исполнения гимна и занятия «Разговоры о важном» — еженедельные уроки, посвященные патриотическому воспитанию и обсуждению общественных, исторических и политических тем. (Советники директора организуют школьные мероприятия, работают с ученическим самоуправлением, отвечают за связь школы с детскими и молодежными организациями, а также создают и поддерживают ячейки «Движения первых».)

Отдельным законом было создано детское «Движение Первых» — молодежная квазипионерская патриотическая организация, которая занимается воспитанием, досугом и вовлечением школьников в общественные проекты. За четыре года войны движение открыло 55 тысяч ячеек. Это больше, чем общее число школ в стране.

Участие в мероприятиях движения дает преимущества при поступлении в вуз. По данным самого движения, в приемную кампанию 2026/2027 года 111 вузов начисляют за такое участие до 10 дополнительных баллов. Это максимум, который можно добавить к результатам ЕГЭ за «индивидуальные достижения».

В 2024 году в учебный план вернулась военная подготовка: в учебную программу ввели обязательный предмет — «Основы безопасности и защиты Родины» с модулем «Военная подготовка. Основы военных знаний», разработанным при участии Минобороны. Занятия по этому предмету включают строевую, огневую, тактическую и военно-медицинскую подготовку, управление беспилотниками. Предмет обязателен для учащихся 8-11 классов (14-17 лет), в 5–7 классах (11-13 лет) его преподают по решению школы.

У учеников 10–11 классов появился единый учебник истории с отдельной главой про «СВО» — там закрепилась официальная трактовка событий, одобренная Кремлем и не допускающая альтернатив:

Мы должны это проходить. Это есть в вопросах ЕГЭ, поэтому мы обязаны это изучать и проходить. А так, знаете, тема колючая… на уроке надо очень все аккуратно обсуждать — сейчас реалии такие, можно обсуждать, а потом уехать куда-нибудь далеко и очень надолго за все эти обсуждения.

— Классная руководительница, Иваново

Сегодня военная пропаганда охватывает образовательную программу, внеклассные часы и даже антураж образовательных учреждений. Помимо программных «Разговоров о важном» и основ военной подготовки, школьники вынуждены участвовать в акциях символической поддержки военных. В младших классах это может быть изготовление поделок и подарков, в старших — написание писем на фронт и встречи с участниками «СВО». Школы проводят сборы гуманитарной помощи для фронта и привлекают детей к изготовлению снаряжения — например, маскировочных сетей или окопных свечей.

Плакаты об «СВО» и «Парты героев» — всероссийский проект по установки парт с информацией об уроженцах города или выпускниках, ставших участниками боевых действий на стороне России, в том числе в ходе вторжения Россию в Украину — стали частью интерьера образовательных учреждений, превращая войну в постоянный фон, нормализующий происходящее. Во внеурочные часы учащимся организуют походы в военные музеи и просмотр «патриотического кино».

Однако масштаб этой системы сам по себе еще не говорит о том, насколько она эффективна. Чтобы понять, как военная пропаганда работает внутри российских школ и как ее воспринимают те, на кого она направлена, мы изучили комплекс военно-патриотических мероприятий, которые проводились в образовательных учреждениях России в 2022-2026 годах, и провели интервью с их участниками: учителями, школьниками и их родителями. Это исследование позволяет обрисовать устройство пропаганды в российских школах, понять, как она влияет на учащихся и сотрудников учреждений, и каких результатов на этом направлении удалось добиться властям за четыре с половиной год войны.

Масштабы пропаганды

За четыре года войны число отчетов о мероприятиях на тему «СВО» в соцсетях школ выросло в 4 раза — с 74 450 в 2022 до 299 244 в 2025. При этом общий объем постов в школьных группах за тот же период вырос только в 2,6 раза. Это значит, что военная тематика занимала все большую долю школьного контента, а не просто масштабировалась вместе с ним.

По нашим подсчетам, в пропаганде войны участвуют минимум 65% российских школ, или примерно 26 из 40 тысяч. Это консервативная оценка, посколько часть учреждений не ведут аккаунты в соцсетях или не попали в нашу выборку. Резкий рост провоенной активности начался уже в 2022–2023 учебном году. Тогда же наблюдался нетипичный всплеск числа публикаций в октябре 2022 года — в месяц, последовавший за объявлением «частичной мобилизации». С тех пор отчеты о мероприятиях на тему «СВО» ежемесячно составляют в среднем 1–1,3% всех публикаций в группах учебных заведений в течение учебного года.

Из года в год количество провоенных мероприятий кратно увеличивается в феврале, мае и декабре. Такая динамика совпадает с традиционными школьными периодами предпраздничной активности: Новый год, День защитника Отечества 23 февраля и Международный женский день 8 марта, День победы и выпускные, которые обычно происходят в конце мая. В эти периоды не принято ставить проверочные работы и начинать новые темы, поэтому в расписание легче вписать дополнительную нагрузку.

Наиболее заметен ежегодный февральский пик. Начиная с 2022 года, число мероприятий в феврале многократно превышает среднемесячный уровень: количество публикаций о них достигает пика в почти 3% от общего числа постов в группах учебных заведений. День защитника Отечества 23 февраля накладывается на годовщину полномасштабного вторжения в Украину 24 февраля.

Характерно, что годовщина начала «СВО» не сопровождается самостоятельными памятными ритуалами. Вместо этого она присоединяется к уже существующему комплексу мероприятий, связанному с Днем защитника Отечества. Такая «стыковка» позволяет включить новую войну в знакомую символическую рамку и связать ее с уже освоенными формами патриотической мобилизации.

В кого целится пропаганда

Военно-патриотические мероприятия задокументированы на всех ступенях российской образовательной системы, но порядка 80% их приходится на школы.

Такой характер распределения отражает как структурную логику государственной программы, так и педагогические суждения о том, с каким возрастом лучше работает «военная тема». Согласно классическим теориям возрастной психологии, примерно в возрасте 11-14 лет (5-8 классы) подростки приобретают способность оперировать абстрактными категориями патриотизма: «Родина», «враг», «долг» (Adelson and O’Neil 1966). В этом же возрасте семья постепенно теряет монополию на политическую картину мира, открывая пространство для влияния нарративов извне (Dawson, Prewitt, and Dawson 1977). Однако это происходит раньше, чем успевает выработаться устойчивый навык критической проверки информации.

Именно эта комбинация факторов — когнитивная готовность к абстракции, слабая рефлексивная защита и открытость к внешним авторитетам — делает учащихся средней школы наиболее восприимчивыми к политической пропаганде.

География милитаризации

Интенсивность пропаганды связана с размером населенного пункта. Чем больше город, тем меньше провоенных активностей проводит школа. Так, Москва занимает четвертое место среди наименее милитаризованных городов страны. Наиболее высокие показатели характерны для малых населенных пунктов: численность населения десяти самых милитаризованных поселений не превышает 10 тысяч человек. Среди городов-миллионников самый «провоенный» — расположенный недалеко от линии фронта Ростов-на-Дону.

Одно из возможных объяснений связано с институциональным положением школ. Крупные города, и прежде всего Москва, предоставляют образовательным учреждениям существенно больше ресурсов. У таких школ больше возможностей для селективного набора учеников, привлечения квалифицированных педагогов и снижения административной нагрузки (Ткачева, Андреева, Мирошникова 2025). В результате они демонстрируют более высокие образовательные результаты, в том числе по показателям ЕГЭ, которые в российской системе образования служат одним из ключевых показателей эффективности учреждения. Школы, стабильно показывающие хорошие результаты, реже становятся объектом внимания со стороны министерства образования и обладают большей свободой в интерпретации спускаемых сверху инициатив, в том числе связанных с военно-патриотическим воспитанием.

При этом школы в малых городах, напротив, страдают из-за того, что рост военно-патриотической нагрузки вытесняет непосредственно учебное время.

Главная наша проблема касаемо внеурочки связана с тем, что у нас пропадают уроки, что учебная программа страдает из-за внеурочки. Вот у меня в прошлом году в одном классе 8 часов пропало.

— Классная руководительница, Иваново

С каждым годом как будто больше и больше мероприятий. Я бы просто сократил количество таких мероприятий, потому что это и так у нас в избытке, и многие от этого устают. Прямой связи, думаю, нет, но если бы таких мероприятий было меньше, то лучше упор на учебу был бы. Думаю, где-то оценки бы улучшились.

— Школьник, 10 класс, cело Тюхтета (Красноярский край)

Создается замкнутый круг: от школ, демонстрирующих низкие результаты, требуют большей вовлеченности во внеурочные инициативы, которые, в свою очередь, отнимают время у учебных программ и не способствуют повышению успеваемости среди учащихся. Укоренение таких практик способствует усилению образовательного неравенства в стране.

Однако это объясняет лишь часть разрыва. Согласно нашим данным, обычные школы Москвы и Санкт-Петербурга тоже значительно менее милитаризованы, чем в среднем по стране: медианный коэффициент милитаризации (соотношение мероприятий про «СВО» к числу всех постов в группе учреждения) у них составляет 0,005 и 0,007 соответственно, тогда как у обычных школ по России в целом — 0,012.

Стоит добавить, что на наших данных мы не видим связи интенсивности потерь на войне с интенсивностью военной пропаганды в школах. Для этого анализа мы сравнили данные потерь от «Медиазоны» и русской службы BBC на население от Росстата с коэффициентом милитаризации, и не обнаружили корреляции.

Эволюция форматов

В первые месяцы вторжения в Украину в начале 2022 года, когда образовательные учреждения впервые массово столкнулись с требованиями демонстрировать патриотическую активность, регламентирующих ее документов еще не появилось. Стихийным ответом стали акции символической поддержки солдат: например, «Письмо солдату» или «Фронтовая открытка», изготовления поделок и подарков. В 2022 году такие мероприятия составили 52% от общего числа задокументированных школьных активностей, связанных с «СВО».

Письма военным обычно пишут на уроках русского языка или литературы. Участие в таких акциях обеспечивает школьникам высокие оценки. На получение хорошей оценки влияет сам факт написания письма, содержание особого значения не имеет. Главным в подобных форматах становится не убеждение, а сам акт эмоционального подключения и ритуального повторения (Zembylas 2022; Ahmed 2004). Даже при полном отсутствии интереса ребенок включается в практику, где определенная позиция должна быть выражена в действии. Такое повторение ускоряет усвоение провоенного нарратива, особенно в детском и подростковом возрасте (Dawson, Prewitt, and Dawson 1977; Adelson and O’Neil 1966).

Другие форматы — встречи с бойцами «СВО»‎, лекции, просмотр фильмов — следуют той же логике, но основным требованием здесь становится не ритуализированное повторение, а физическое присутствие. Педагоги проводят мероприятие, дети на нем присутствуют, событие документируется в соцсетях. И хотя обе стороны замечают разрыв между присутствием и вовлечением, ни администрация, ни педагоги не требуют от учеников активности.

Дети называют такие форматы самыми скучными. Они понимают, что внеурочные мероприятия не влияют на успеваемость и от них требуется только присутствие. Ученики одной из школ, опрошенные нами, в шутку называли подобные мероприятия «сончас».

Эта формулировка точно описывает воспринимаемый статус подобных занятий: формально обязательных, содержательно необязательных, эмоционально нейтральных.

Равнодушие к содержанию военно-патриотических мероприятий выглядит как провал пропагандистской программы — но только если считать ее целью убеждение. Исследования эффектов педагогического формата показывают, что содержание и форма производят разные, независимые друг от друга результаты.

Изменение образовательного содержания действительно способно культивировать одни ценности и нейтрализовывать другие (Cantoni, Chen, Yang, Yuchtman and Zhan 2017) — это базовая предпосылка любой программы патриотического воспитания, включая российскую (Huang 2015). Однако не менее значимый эффект производит сама форма преподавания, независимо от того, что именно преподается. Мобилизующие, групповые, основанные на координации форматы обучения позитивно связаны с формированием демократических ценностей и навыков самоорганизации (Glaeser, Ponzetto, and Shleifer 2007). Пассивные же, вертикальные форматы преподавания, независимо от транслируемого содержания, формируют людей с более высоким уважением к авторитету и более низкой способностью к самоорганизации (Algan, Cahuc, and Shleifer 2013).

Эта оптика хорошо объясняет российский случай. Система устроена так, что усвоение знаний, полученных во внеурочной деятельности, никак не проверяется.

Ребенок, который спит на лекции о «подвиге бойца СВО», содержательно не усваивает ничего. Но одновременно он практикует пассивную форму отношений с авторитетом: лекция — это монолог с обязательным присутствием, где невозможно задать вопрос и получить обратную связь.

Программа может систематически не достигать своей декларируемой цели формирования провоенных убеждений и одновременно достигать латентной — воспроизводить субъектов, настроенных на некритическое соучастие, несмотря на возможное несогласие. В этой перспективе содержательная пустота мероприятий оказывается не дисфункцией системы, а одним из механизмов воспроизводства деполитизированных молодых взрослых.

Война как фон

В 2026 году война постоянно присутствует в школьном пространстве: в уголках патриотизма — специальных зонах с государственной символикой и материалами об истории России, на стендах с отчетами о мероприятиях на тему «СВО», «Партах героев», выставках поделок и писем на фронт. Учителя считают такую форму присутствия войны в школе одной из самых безопасных, потому что эти объекты можно не называть вслух и отодвинуть в дальний угол:

У нас [в школе] решили сделать «Парту героя»‎, посвященную [имя ветерана «СВО»]. Она сделана, она есть, она стоит где-то в уголке. Ее не очень видно, но она есть. Дальше было велено сделать плакаты. Выбрали так, чтобы они сливались по цвету с цветом наших стен. Я не знаю, кто замечает эти плакаты. Те, кто приходят в нашу школу, другие люди, кто оказываются на этаже, может быть. Но они сливаются. Собственно, мои ученики проходят мимо. Они не плюют, они ничего не делают. Они проходят мимо, отворачиваются.

— Классная руководительница, Санкт-Петербург

Однако из-за плакатов, пусть и подобранных, «чтобы сливаться со стеной», война постоянно присутствует в поле зрения школьников как фон, который не проговаривается, но и не исчезает, приучая учеников скрывать искренние реакции и молчать. Само повторяющееся «прохождение мимо» упоминаний войны не нейтрализует связанное с ней беспокойство, а, напротив, закрепляет его (Ahmed 2004).

Хотя война стабильно присутствует в школьной жизни, ее политическое и историческое содержание — участники, причины, цели — как правило, не артикулируется. Вместо этого используется обезличенный язык: «наши», «для борьбы», «помощь бойцам». Встречи с участниками «СВО» организуются как презентация техники, экипировки и «результатов помощи», а не как обсуждение целей и смыслов происходящего. Война становится ритуализированным событием, которое должно быть проведено и зафиксировано, но не интерпретировано.

Молчание о политическом содержании войны не является побочным эффектом, а представляет собой структурный элемент практики. Такой механизм способствует переходу войны из области дискуссионных утверждений в область доксы, того, что воспринимается как само собой разумеющееся и не подлежит обсуждению (Bourdieu 1977).

От учащихся и педагогов при этом ожидается не интерпретация и не поддержка, а участие в воспроизводстве символической формы, в которой война становится повседневной данностью без необходимости ее осмысления.

Эмоциональное давление такого фона подкрепляется еще и тем, что война систематически исключается из пространства неформального обсуждения в стенах школы. Публичное молчание о войне и своей позиции становится не личным выбором, а институциональной нормой, которую педагоги транслируют детям:

Человек имеет право на любую позицию, но высказывать ее не стоит. Тем более в школе.

— Классный руководитель, Екатеринбург

Особенно эффективным механизмом оказывается неопределенность границ допустимого — именно потому, что учитель не знает, какое высказывание может повлечь санкции:

Я сама до сих пор не понимаю, что можно говорить на классных часах, что нельзя.

— Классная руководительница, Екатеринбург

Следствием становится не просто осторожность, а превентивное молчание как защитная норма. Молчание педагога транслируется ученику как образец: несогласие существует, но оно не произносится вслух. Через повторение эта модель закрепляется как норма не только школьного, но и гражданского поведения.

Адаптивные тактики взрослых

В процессе профессиональной подготовки российские учителя усваивают не только педагогические навыки, но и нормы профессиональной этики, где значимое место занимают гуманистические ценности (Петрусевич, Чухина 2018). В то же время современные требования к проведению занятий о «СВО» предполагают активное одобрение военных действий. Хотя среди педагогов немало бенифициаров изменений, у многих преподавателей такая необходимость менять профессиональные установки вызывает внутренний конфликт.

Даже при наличии подробных методических рекомендаций именно учителя контролируют, что происходит на патриотических занятиях: какие темы поднимаются и какие позиции высказываются. Чтобы справиться с противоречием между собственными убеждениями и требованиями системы, учителя вырабатывают повседневные тактики, которые позволяют выразить несогласие, не вступая в открытую конфронтацию (Scott 1990).

Подмена. Об этой тактике говорят в контексте дополнительных уроков, например, «Разговоров о важном». При формальном проведении мероприятия его содержание полностью заменяется на актуальное для преподавателя — разговоры о «нашем важном». В крайнем варианте подмена полуофициально институционализируется. Например, час, отведенный для «Разговоров о важном», заменяют на регулярную консультацию по математике:

У меня в расписании стоит этот час [«Разговоров о важном»]. У детей консультация, по-моему, по математике в этот день. То есть они идут просто к другому преподавателю.

— Классный руководитель, Пермь

Имитация. Мероприятие проводится лишь для того, чтобы его можно было задокументировать:

Больше такое показное — сфотографироваться, выложить пост. А реально это делали или нет? Неважно. Дети это видят очень хорошо.

— Классный руководитель, Киров

Фильтрация. Педагог самостоятельно определяет, какие элементы спущенной сверху программы допустимы, и опускает остальное без объяснений.

Когда у нас были на разговорах о важном темы, связанные с героями СВО, я намеренно опускала это и брала героев, которые спасли кого-то во время пожара или из-подо льда.

— Классная руководительница, cело Тюхтета (Красноярский край)

Редуцирование. Педагог минимизирует глубину и интенсивность подачи материала, не отказываясь от него полностью.

Иносказание. Педагог выражает свою позицию косвенно, в форме, допускающей двойное прочтение:

Я стараюсь иногда свою точку зрения выразить. Я им говорю, если бы вы хотели узнать мою точку зрения, то я бы, наверное, сейчас сидел бы уже в тюрьме. И они понимают.

— Учитель, Североморск

Уклонение. Педагог избегает выражения собственной позиции, уходит от вопросов на «острые» темы.

Дистанцирование при формальном согласии. Педагог соблюдает формальные требования, но маркирует их как чужие, навязанные школой или вышестоящими бюрократами:

Кого-то сильно коробит, например, писать про очередной сбор гуманитарки. В целом, каждый решает, в каком формате он готов это озвучивать и готов ли. Например, я пишу, что администрация объявляет очередной сбор — что это не я объявляю, не мы, а школа.

— Классная руководительница, Иваново

Все описанные стратегии объединяет общая черта: они не требуют организации, не предполагают открытого несогласия и не оставляют следов, которые могли бы стать основанием для санкций. Однако именно здесь обнаруживается предел их эффективности. Стратегии педагогов успешно защищают самих педагогов и частично ограждают учеников от наиболее откровенного идеологического содержания. Но они не отменяют сам факт повторяющегося ритуального соучастия и не блокируют ту норму молчания, которую это соучастие закрепляет. Редуцирование, однако, не равно отсутствию: даже минимальное присутствие военной символики продолжает работать как фон, нормализующий войну в школьной повседневности.

Заключение

За четыре с половиной года российское государство сумело встроить военную повестку в повседневную жизнь школы. Мероприятия, посвященные «СВО», и патриотическая пропаганда превратились в устойчивую рутинную практику. Война присутствует в расписании, оформлении школьных пространств, разговорах с ветеранами, письмах солдатам, сборах помощи и изготовлении снаряжения для фронта. Для миллионов детей она становится не исключительным событием, а частью привычного школьного порядка.

Хотя государство определяет идеологическую рамку и порядок проведения военно-патриотических мероприятий, оно далеко не всегда контролирует их конкретное содержание. Учителя могут сокращать, подменять или имитировать спущенные сверху активности. В результате война постоянно присутствует в школе, но ее причины, цели и политический смысл зачастую остаются непроговоренными.

Основной продукт пропаганды в российских школах — не столько убежденность в правильности действий российской армии и сакральности традиционных ценностей, сколько само по себе обязательное участие. Даже там, где содержание пропаганды не усваивается, сохраняется сам ритуал взаимодействия с государством и подчинение его воле.

Милитаризация школы не обязательно превращает детей в убежденных сторонников войны. Более вероятный и уже наблюдаемый эффект — нормализация самой войны и пассивного отношения к политике. Ребенок привыкает к тому, что государство определяет обязательные ритуалы, смысл которых не обязательно обсуждать, а личное отношение к ним лучше оставить при себе. В этом смысле безразличие школьников не обязательно означает провал пропаганды: система может не научить их любить войну, но научить воспринимать ее — и собственное молчаливое участие в ней — как норму.