Репрессии элит: как и почему в военной России сажают чиновников

Скачать PDF

Этот проект финансируется Фондом имени Фридриха Эберта и реализуется в сотрудничестве с его Российской программой.

Авторы: Фабиан Буркхардт, Евгений Мирошниченко, Анастасия П., Соня Рихтер, Андрей Серегин, Мария Эрлих, Арнольд Хачатуров

Инфографика: Ксения Сторожева

Ключевые выводы

• С начала масштабной войны в Украине число арестов чиновников топ-уровня от заместителей региональных министров до губернаторов и министров федерального правительства выросло в 5 раз: с 21 кейса в 2022 году до 110-ти в 2025-м.
• Риски уголовного преследования для чиновников топ-уровня в 2024–2025 годах достигли 2 %, то есть ежегодно арестовывают двух человек из 100.
• Всплеск уголовных дел начался в 2023 году с 43 кейсов. Начало антикоррупционной кампании не совпало с началом вторжения в Украину, но вызвано затягиванием войны. Триггером стала осень 2022 года: военные провалы, «частичная мобилизация» и переход к затяжной войне, потребовавшей переустройства тыла.
• Годичный лаг между триггером и всплеском арестов объясняется скоростью работы правоохранительного конвейера — системе нужен задел в 6–12 месяцев на принятие решений и оперативную подготовку дела перед арестом подозреваемого.
• Рост числа уголовных дел против чиновников является не борьбой с коррупцией как таковой, а инструментом управления государством военного времени.
• Антикоррупционная кампания в военной России ставит перед собой три основные задачи: надзор и фискальная рецентрализация, управление конкуренцией между элитными группировками, а также легитимирование режима и перекладывание ответственности за провалы на фронте на отдельных чиновников.
• Аресты военнослужащих и чиновников из Министерства обороны также существенно участились, однако эта волна чисток началась на год позже, чем общероссийская кампания.
• Разгром Минобороны вызван неудачами на фронте, однако в основном под удар попадают не военачальники, а ключевые распорядители наиболее капиталоёмких направлений: финансов и строительства, а также военно-политической работы. Лишь 8 % фигурантов относятся к военному командованию. Чиновников Минобороны судят строже «гражданских» — реальные сроки получают 94 % приговорённых к лишению свободы против 82 %.
• Главным мотором кампании стала ФСБ. Доля дел, инициированных с участием ФСБ, выросла с 75,9 % в 2018-м до 89,6 % в 2025-м. Таким образом, ФСБ, а не военное командование, стала главным ведомством в российском государстве военного времени.
• Система стала судить коррупционеров не строже, а быстрее и чаще. Медианные сроки почти не изменились (за взятку в особо крупном размере продолжительность лишения свободы стабильна — 9 лет), но время от ареста до приговора сократилось втрое: с 40 месяцев в 2018 году до 14-ти в 2024-м.
• На чиновников из прифронтовых и оккупированных регионов приходится 20 % всех арестов — хотя до начала вторжения во многих из этих регионов уголовные дела были редкостью. Здесь реальные сроки получают 95 % приговорённых к лишению свободы.
• Конфискация превратилась в один из инструментов пополнения бюджета. Доля дел с уголовной конфискацией после 2023 года выросла с 20 % до 31 %. Совокупные конфискации в стране подскочили с 90 млрд рублей в 2022 году до рекордных 1,6 трлн рублей в 2025-м — пик изъятий совпал с пиком арестов.
• В сопутствующей риторике тоже произошёл сдвиг: если раньше власти обосновывали борьбу с коррупцией, говоря о её пагубном влиянии на экономику, то в последние годы всё чаще звучит тезис о вреде, который она наносит обороноспособности страны.
• Режим использует уголовное преследование, чтобы дисциплинировать аппарат, перераспределять ресурсы и демонстрировать контроль. Однако, делая ставку на масштаб репрессий вместо структурных реформ, он лишь воспроизводит ту самую коррупцию, которую формально атакует, — ценой растущего паралича управления.
• В будущем возможны три сценария: (1) расширение антикоррупционной кампании, (2) её стабилизация на уровне 2024–2025 годов или (3) возврат числа арестов до довоенных значений. Сворачивание кампании наименее вероятно: отступить режим уже не может без демонтажа выстроенной им властной вертикали, а потому, скорее всего, продолжит управлять элитами через уголовное преследование.

Введение

Репрессии элит посредством антикоррупционных кампаний в России в последние годы приобрели заметно более интенсивный характер: уголовные дела в отношении чиновников начиная с первого квартала 2023 года фиксируются с нарастающей частотой, а среди фигурантов всё чаще оказываются представители силовых структур и федеральных ведомств. Тем не менее самыми типичными остаются аресты чиновников регионального уровня — сегодня их шансы оказаться на скамье подсудимых существенно выше, чем пять или десять лет назад.

Доля осуждённых чиновников в общей массе осуждённых в России, согласно официальным данным Судебного департамента при Верховном суде РФ, с 2018 по 2024 годы выросла на 18,5 %. Число военнослужащих, совершивших невоинские преступления, кратно возросло — почти в два с половиной раза. Это явление на фоне продолжающегося спада судимости в России (–22 %) иллюстрирует начало масштабной антикоррупционной кампании.

Однако главная цель этой кампании — не борьба с коррупцией сама по себе, а зачистка госсектора ресурсами правоохранительной и судебной систем, усиливающаяся на фоне вторжения российской армии в Украину. Режим выходит на новый уровень репрессий — но теперь не в отношении тех, кто открыто сопротивляется власти, а тех системных игроков, кто годами обеспечивал её консервацию и стабильность.

Коррупция всегда была встроена в российскую систему управления сразу в двух качествах — и как источник ренты для лояльных, и как готовый компромат, который в любой момент можно пустить в ход против неугодных. Она служит не сбоем, а опорой всей системы: именно через неё работает механизм круговой поруки, который Алёна Леденёва описывает как основу российского управления, — все «повязаны» взаимными неформальными обязательствами и компроматом, и эта круговая порука дисциплинирует сильнее любого формального правила. Поэтому ключевой вопрос не в том, что за коррупцию стали наказывать, — а в том, что после 2022 года репрессивная кампания стала настолько масштабной. Что за ней стоит — только ли нарастающие темпы посадок или же более глубокая трансформация управленческих паттернов на фоне войны, при которой прежняя круговая порука даёт сбой и правила игры перестают быть понятными самим её участникам, — мы и объясняем в нашем исследовании.

Этот доклад построен следующим образом: после теоретического введения, объясняющего логику антикоррупционных кампаний в авторитарных режимах, и описания методологии исследования мы переходим к анализу типового портрета чиновника-коррупционера в России. В основной части доклада на основе собственных эмпирических данных мы подробно анализируем задачи, которые решает российский режим: (1) надзор и фискальная рецентрализация, (2) управление конкуренцией между элитными группировками и (3) легитимирование режима и перекладывание ответственности за провалы на фронте.

Антикоррупционные кампании в авторитарных режимах

Изучение антикоррупционных кампаний в недемократических режимах сформировалось как самостоятельное направление политической науки во многом под влиянием масштабных чисток в Китае при Си Цзиньпине и нарастающей волны преследований в некоторых постсоветских государствах. Ключевой вывод этих исследований состоит в том, что антикоррупционное правоприменение в авторитарных системах определяется не масштабом реальной коррупции, а меняющимися потребностями режима в контроле, управлении элитными коалициями и легитимности (lawfare).

В российском контексте этот вывод подкреплён богатой традицией исследований в социальных науках: Алёна Леденёва в работах о системе «блата» и неформальных сетях показала, что коррупция функционирует одновременно как «пряник» и «кнут» по отношению к политическим и бюрократическим элитам — она служит механизмом обеспечения лояльности в административной иерархии. Из этого следует принципиальный вывод: коррупция в системе Путина не является сбоем, она является структурным элементом управления. Репрессии, соответственно, представляют собой не борьбу с системной коррупцией, а мощный инструмент управления элитами и чиновничьим аппаратом, в котором все члены связаны между собой круговой порукой.

Российская политическая система маскирует давление на госаппарат за фасадом борьбы с коррупцией как минимум с начала 2000-х. Например, Buckley et al. (2022) пришли к выводу, что в период с 2002 по 2018 год было арестовано примерно 10 % всех мэров крупных российских городов, а в 38 % городов произошёл как минимум один арест мэра. Также они отмечают, что репрессии носили избирательный характер, поскольку вероятность ареста мэров-оппозиционеров была в четыре раза выше, чем лояльных руководителей городов.

Однако решающим фактором защиты авторы называют не лояльность, а личную популярность чиновника: чем с большим перевесом мэр побеждал на выборах, тем реже его арестовывали. Получается палка о двух концах. С одной стороны, популярный руководитель полезен самому режиму — он мобилизует голоса и помогает удерживать поддержку на местах. С другой — его арест рискует обернуться общественным возмущением и протестами (как это произошло после задержания хабаровского губернатора Сергея Фургала в 2020 году), а такая реакция для электорального авторитаризма опаснее, чем сам нелояльный чиновник. Иными словами, уголовное преследование работает как точно выверенный инструмент: режим давит на элиты ради дисциплины, но обходит стороной тех, чей арест способен дорого обойтись ему самому в глазах населения — либо, если всё же решается на устранение чиновника, то планирует такие аресты с гораздо большей тщательностью.

Александр Кынев в своей книге «Губернаторы в России» указывает на то, что Прокуратура активизировала преследование госслужащих в начале 2000-х, что привело к нескольким крупным делам против региональных чиновников. Кроме того, по данным Кынева, после окончательного выделения из Прокуратуры Следственного комитета в 2015–2017 годах пятеро ранее избранных губернаторов с достаточно высоким уровнем электоральной поддержки стали фигурантами уголовных дел, подтверждая тезис Buckley et al. о том, что популярные и политически самостоятельные лидеры (в данном случае на фоне т. н. «Крымского консенсуса» после 2014 года) могут становиться объектами элитных репрессий.

В историческом измерении российская практика антикоррупционных дел насчитывает несколько громких эпизодов: арест министра экономики Алексея Улюкаева в 2016 году — беспрецедентный для путинской системы случай задержания действующего федерального министра; дела губернаторов Александра Хорошавина (Сахалин, 2015) и Никиты Белых (Кировская область, 2016); осуждение в 2023 году бывшего министра Михаила Абызова на 12 лет за хищение порядка 4 млрд рублей.

В 2024 году власть создала новый прецедент: масштабные чистки в Минобороны, последовавшие за отставкой многолетнего соратника президента Сергея Шойгу. Некоторые высокопоставленные чиновники его клана в итоге оказались на скамье подсудимых. Показателен также пример экс-губернатора Курской области Романа Старовойта, который, по одной из версий, пошёл на самоубийство в день своей отставки с поста федерального министра транспорта, опасаясь приближающегося уголовного преследования.

Как показывает политолог Дэвид Шаконьи (2024), авторитарные государства накапливают компромат на чиновников и активируют его ретроспективно — тогда, когда коррупция начинает сопровождаться вопиющими провалами управления. Несмотря на то что карательные механизмы и раньше служили Кремлю средством дискредитации неугодных лиц (достаточно вспомнить резонансный кейс Юрия Скуратова, чья карьера и расследование злоупотреблений в окружении Бориса Ельцина были прерваны публикацией компромата), современный политический режим совершил качественный переход. В новой реальности антикоррупционная чистка чиновничьих рядов превратилась в стратегический репрессивный ресурс и ключевой рычаг дисциплинарного контроля над бюрократической вертикалью.

Важно помнить о различии между авторитарной борьбой с коррупцией и чистками в более строгом академическом смысле (purges). Чистки направлены на устранение ключевых представителей правящей элиты либо потому, что они воспринимаются как угроза безопасности и выживанию режима (например когда автократ предполагает риск государственного переворота), либо с целью сокращения размеров правящей коалиции, что увеличивает возможности извлечения ренты для оставшихся членов правящего класса (Sudduth 2017, Goldring and Matthews 2021, Zakharov and Sonin 2025).

В нашем докладе мы сосредотачиваемся не столько на правящем слое в окружении Владимира Путина, сколько на высшей бюрократической элите государства, анализируя один из подтипов репрессий против элиты — уголовные обвинения в предполагаемой коррупции.

Опираясь на сравнительную литературу и исследования из области Russian studies, мы выделяем три основные задачи, в решении которых антикоррупционные кампании могут помогать автократу. В пятом разделе нашего доклада мы более подробно рассмотрим эти три задачи на примере России, используя наш собственный набор данных для демонстрации механизмов, лежащих в основе выбора времени и масштабов проведения таких антикоррупционных кампаний.

Первая задача: надзор и фискальная рецентрализация

В условиях слабого общественного надзора коррупция может выйти из-под контроля, даже выполняя функцию распределения благ среди лояльных элит. Отсутствие независимого мониторинга вынуждает лидеров периодически восстанавливать контроль через антикоррупционные кампании. Lorentzen и Lu (2018) формализуют эту идею: периодическая рецентрализация структурно необходима в клановых автократиях, чтобы не допустить уровня коррупции, угрожающего стабильности режима. Xi, Yao и Zhang (2025) описывают сопутствующую дилемму управления: лидеры переходят от терпимой к карательной модели, когда накопленные институциональные лазейки и общественное недовольство начинают угрожать выживанию режима.

Вторая задача: конкуренция между элитными группировками и перераспределение патронажных сетей

Yang, Milanovic и Lin (2024) выделяют несколько функций антикоррупционных кампаний: устранение соперников, консолидация власти, выравнивание стимулов подчинённых и восстановление идеологической дисциплины.

Теоретическое основание для этой логики предлагает Fiona Shen-Bayh (2018) через концепцию «суда как ритуала»: поскольку внутренних соперников нельзя просто подавить как внешних врагов, уголовный процесс служит публичным ритуалом, представляющим политическое несогласие как уголовное отклонение. В этой логике истинность обвинений вторична — значение имеет судебный перформанс как таковой.

Шаконьи добавляет, что в подобной системе накопленный компромат используется для наказания инакомыслия среди политических и экономических элит. В России эта логика отчётливо прослеживается в деле генерала Ивана Попова, публично критиковавшего Генштаб.

Zhu и Zhang (2017) называют антикоррупционные меры «оружием сильных»: именно фракционные связи определяют выбор мишеней, а не реальный масштаб злоупотреблений. Zhu и Li (2020) выделяют два канала: ослабление патрона оставляет его клиентов уязвимыми, а политические инсайдеры стратегически используют обвинения в коррупции против соперников. Li и Manion (2023) добавляют, что масштабные чистки создают вакантные должности, которые региональные лидеры используют для формирования новых патронажных сетей.

В российском случае политолог Александр Кынев зафиксировал эту механику эмпирически: региональные чиновники становятся особенно уязвимы в момент смены губернатора, когда «представители старых команд теряют привычные механизмы лоббирования и защиты». Эта логика частично может объяснить волну арестов, последовавшую за отставкой Шойгу в 2024 году.

Третья задача: легитимация режима и перекладывание ответственности за провалы

Анализируя поздний советский период, Лесли Холмс утверждал, что когда экономические показатели ухудшаются и легитимность, основанная на достижениях, ослабевает, авторитарные лидеры, как правило, обращаются к легально-рациональной легитимации — языку закона, дисциплины и публичной подотчётности. Антикоррупционные кампании позволяют правителям (1) имитировать чуткость к общественному недовольству привилегиями, неравенством и злоупотреблениями служебным положением и (2) подтверждать моральное превосходство правящего класса, демонстрируя его способность «очиститься». Последнее делается с целью восстановить доверие населения, когда экономические показатели больше не обеспечивают легитимность. Таким образом, цель состоит в том, чтобы переложить вину за системные провалы на «плохие кадры», а не на саму систему (Holmes 1993).

С одной стороны, наказание чиновников может свидетельствовать о дееспособности власти, поскольку она по-прежнему выглядит достаточно компетентной, чтобы обеспечивать соблюдение собственных правил. С другой стороны, антикоррупционные кампании могут служить сигналом о моральных обязательствах и благих намерениях властей, демонстрируя гражданам, что она разделяет их моральное осуждение недопустимого поведения (Tsai, Trinh and Liu 2021). Но, как мы сегодня знаем, антикоррупционные кампании не помогли советскому руководству предотвратить распад Советского Союза.

Поэтому важно отметить, что литература фиксирует и «эффект бумеранга»: Zaloznaya и Reisinger (2025) показывают на данных репрезентативного опроса 2018 года, что антикоррупционные меры Путина не убедили российское общество в искренности режима — одни воспринимают преследования как свидетельство неспособности власти предотвратить коррупцию, другие — как политически мотивированное шоу. Влияние антикоррупционных кампаний на общественное мнение носит амбивалентный характер. С одной стороны, они способны укрепить легитимность власти, с другой — катализировать рост политического цинизма.

Полномасштабное вторжение России в Украину стало отложенным поводом для масштабной антикоррупционной кампании

Коррупция в российском государственном аппарате была задокументирована задолго до начала полномасштабного вторжения. Как зафиксировал Шаконьи, свидетельства коррупции в Министерстве обороны «были очевидны любому внимательному наблюдателю на протяжении десятилетий» — и тем не менее система их терпела. Кроме того, сигнал государства направлен прежде всего на элиты, особенно на тех, кто ранее заигрывал с неподконтрольной независимой политической позицией или чья лояльность вызывает сомнения.

Абсолютное большинство представителей российского правящего класса и бюрократического аппарата не было посвящено в решение Путина о начале полномасштабного вторжения в Украину в феврале 2022 года. Поскольку представители элиты были застигнуты врасплох и многие из них, безусловно, испытывали — по крайней мер, в частном порядке — недовольство полномасштабной войной или, как минимум, её последствиями, возникает вопрос: почему репрессии против элиты начались не сразу в начале 2022 года, а с задержкой более чем на год?

Таким образом, с 2023-го и особенно в 2024 и 2025 годах мы наблюдаем качественный сдвиг: от эпизодического использования антикоррупционных инструментов как оружия во внутриэлитных конфликтах к системной кампании по переформатированию поведенческих норм бюрократии в условиях военной мобилизации.

Объяснение механизмов сдвига через опору на имеющиеся данные и составляет задачу нашего исследования. В этом докладе мы показываем, что антикоррупционная кампания решает для режима три задачи: обеспечивает надзор за госаппаратом и фискальную рецентрализацию (включая дисциплину в военном снабжении и контроль над оборонными расходами), управляет конкуренцией между элитными группировками, позволяя перераспределять патронажные сети и активы, и легитимирует власть, перекладывая ответственность за провалы — на фронте и в прифронтовом хозяйствовании — на «плохих исполнителей». Через эту же оптику мы объясняем, почему атаку на Минобороны можно считать кейсом, выпадающим из общей логики военных репрессий в России.

Ключевые закономерности новой антикоррупционной кампании и типовой портрет фигуранта

В последние три года в России кратно растёт число арестованных чиновников. Если в 2018–2022 годах в среднем задерживали по 28 человек в год, то в 2023-м это число увеличилось в полтора раза, в 2024-м — более чем в три, а в 2025-м — уже почти в четыре.

Всего в 2022–2025 годах возбудили, как минимум, 278 уголовных дел против 252 чиновников уровня от заместителей руководителей региональных ведомств до федеральных министров. Двое фигурантов из них ― заместители министра обороны Тимур Иванов и Павел Попов. Мы исключили эти случаи из дальнейших расчётов, поскольку дела чиновников Минобороны вынесены в отдельный массив данных. Мы рассмотрим кейс Минобороны подробно в следующей главе.

Около 70 % региональных чиновников из нашего датасета на момент ареста имели плотные социальные связи в своём регионе ― изначально строили в нём карьеру, родились или учились. Это означает, что на скамью подсудимых чаще попадают те, кто имел устойчивую сеть формальных и неформальных связей в своём регионе — и даже это не спасло их от преследований. Этот тренд можно интерпретировать как давление на региональные патронажные сети, какими мы их описывали в теоретическом введении.

Анализ кейсов показывает, что после 2023 года меняется и динамика чисток в отдельных сферах экономики. Самой представленной группой среди арестованных по-прежнему остаются руководители и держатели административно-управленческих полномочий (главы регионов, замы губернаторов, руководители аппаратов в различных ведомствах). Однако после 2023 года их доля заметно сократилась. Тем не менее это происходит не потому, что их стали ощутимо реже судить, — ведь в абсолютных числах всё равно наблюдается рост, — а из-за увеличения числа дел против представителей других чиновничьих сфер. Например, увеличивается доля арестованных чиновников, занятых в транспортной сфере, и силовиков. Среди последних с 2023 года стало вдвое больше арестованных сотрудников ФСИН и МЧС.

При этом увеличение числа арестов и посадок не привело к тому, что суды стали назначать коррупционерам бóльшие сроки по сравнению с практикой до 2023 года. Это косвенно может подтверждать предположение о том, что в реальности кампания направлена не на искоренение коррупции — тогда бы сроки показательно росли, — а берёт масштабами чисток и устрашением чиновников самой угрозой потенциального преследования. Другими словами, похоже, что важнее само устранение провинившегося чиновника, а не демонстрация недопустимости совершаемого им преступления.

По закону итоговый срок зависит не только от состава: его снижают признание вины, наличие досудебного соглашения о сотрудничестве, число вменяемых эпизодов, возраст фигуранта и другие смягчающие обстоятельства. В бóльшую сторону изменилась лишь доля тех, кому назначают реальные сроки: с 72,6 % до 82,1 %. Это может говорить о том, что суды становятся к подобным делам всё менее благосклонны.

Одновременно с этим об ужесточении санкций к провинившимся говорит ещё один механизм преследования — повторное привлечение к ответственности уже осуждённых или тех чиновников, в отношении которых дело по аналогичному составу уже прекращалось. В нашей выборке 25 человек проходят по двум и более делам: либо к уже имеющемуся приговору добавляется новый состав, либо государство реанимирует дела, которые годами оставались без движения.

Особенно показателен всплеск таких «реанимаций» после 2023 года. Бывшего министра «Открытого правительства» Михаила Абызова, осуждённого в 2023 году на 12 лет, в октябре 2025-го настигло новое дело о мошенничестве — уже в колонии. Экс-губернатору Хабаровского края Сергею Фургалу, получившему в 2023 году 25 лет за организацию убийств, в декабре 2025-го предъявили ещё и обвинения в мошенничестве и создании преступного сообщества. Дело бывшего губернатора Челябинской области Бориса Дубровского, прекращённое в 2019 году, было реанимировано в августе 2025-го по новой статье. У ряда фигурантов (Олег Коршунов, Дмитрий Маслодудов) повторный приговор кратно увеличил итоговый срок — в случае Коршунова с 7 до 16 лет по совокупности.

Такая практика кажется самостоятельной разновидностью ужесточения: формально медианные сроки за конкретные составы остаются прежними, но реальное давление на отдельного чиновника растёт за счёт «достройки» новых эпизодов поверх уже вынесенного приговора. В таких кейсах системе важнее не показательно увеличить наказание за коррупцию как таковую, а максимально надёжно — и на долгосрочную перспективу — гарантированно вычеркнуть конкретного провинившегося из политического поля.

Типичный фигурант антикоррупционного дела — мужчина чуть старше 50 лет, работающий на региональном уровне. Хотя после 2023 года в числе преследуемых вдвое выросла доля женщин: с 10 % до 18 %, четверть из них работала на прифронтовых или оккупированных территориях.

В среднем для федеральных министров и замминистров, а также региональных чиновников топ-уровня от министров или глав департаментов до губернатора риск стать фигурантом коррупционного дела составляет 1,9 % ежегодно. (И он всего на 0,04 % ниже, если не учитывать «новые» оккупированные регионы.) То есть в 2024–2025 годах силовики ежегодно арестовывали двух из сотни чиновников регионального и федерального топ-уровней. Этот риск существенно вырос, если сравнивать с периодом после аннексии Крыма в 2015–2018 годах. Тогда фигурантами уголовных дел становился 1 % губернаторов, министров и замминистров ежегодно.

Для чиновников разных должностей риски получить обвинения в коррупции разнятся. Так, за 2024–2025 годы преследование не коснулось ни одного федерального министра. При этом мы не учитывали кейс экс-губернатора Курской области и бывшего министра транспорта Романа Старовойта, который покончил с собой в 2025 году. Известно, что на него были даны показания о хищениях бюджетных средств. Но мы не нашли информацию о возбуждении уголовного дела непосредственно в отношении него. Если же учесть кейс Старовойта, то риск для министров столкнуться с арестом достигнет тех же 2,4 % ежегодно и сравняется с риском для федеральных замминистров.

Обвинения были предъявлены семи заместителям федеральных министров, включая двух замов Минобороны. (Всего замминистров 166 на сегодняшний день.) В нашу выборку не попали Дмитрий Булгаков и Руслан Цаликов. Цаликов был арестован уже в 2026 году, а наша выборка ограничена декабрем 2025-го. Тогда как Дмитрий Булгаков покинул пост замминистра более чем за два года до ареста. Кроме того, судя по публичной информации, его обвиняют в действиях, совершенных после увольнения.

Известно об уголовных делах в отношении двух губернаторов ― Максима Егорова и Алексея Смирнова (Тамбовская и Курская области). Также мы насчитали 47 дел против региональных топ-чиновников ― это заместители губернаторов, председатели региональных правительств и их заместители ― и 42 дела против региональных министров или глав департаментов и аналогичных должностей. Самая высокая вероятность получить обвинения в коррупции по итогам 2024–2025 годов, почти 3 %, ― у топ-управленцев регионов.

Почему чиновников стали сажать чаще — и как можно объяснить взрывной рост уголовных дел после 2023 года

Все наши гипотезы о причинах роста числа уголовных дел против чиновников именно с 2023 года, так или иначе приводят нас к поворотному событию ― полномасштабному вторжению в Украину. Однако развитие антикоррупционной кампании связано не напрямую с самим фактом начала войны, а с её затягиванием. В первые месяцы Кремль исходил из того, что «специальная военная операция» окажется быстрой и закончится в течение нескольких недель. Тем не менее военные провалы на начальном этапе войны и вынужденная «частичная мобилизация» в сентябре 2022 года заставили Россию перейти к стратегии затяжной войны на истощение.

Этот переход потребовал не только перестройки военной машины, но и переустройства «тыла»: государство впервые с начала вторжения столкнулось с необходимостью обеспечить долговременную дисциплину гражданского управленческого аппарата, на который ложится снабжение фронта, освоение оборонного заказа и удержание прифронтовых территорий. Именно поэтому массовая антикоррупционная кампания начинается не в 2022-м, а почти полтора года спустя — и стремительно набирает темп в 2024 и 2025 годах, когда необходимость «зачистить» и дисциплинировать тыл становится для режима столь же неотложной задачей, как и ведение войны.

Ниже мы рассматриваем три задачи, которые антикоррупционная кампания решает для режима в военных условиях: усиление силового блока и фискальная рецентрализация, перераспределение патронажных сетей между элитными группировками и легитимация режима через перекладывание ответственности за провалы на «плохие кадры».

Ни одно из объяснений не является исчерпывающим — скорее всего, за наблюдаемым ростом стоит сочетание всех трёх механизмов, разворачивающихся параллельно.

Первая задача: надзор и фискальная рецентрализация

ФСБ усиливает позиции. Уголовные дела против чиновников становятся заметным стимулом для продвижения силовиков по карьерной лестнице

По закону в России инициировать и расследовать уголовные коррупционные дела могут разные силовые ведомства: Следственный комитет, МВД, ФСБ, Прокуратура. (Прокуратура может выступать лишь инициатором расследования, полномочий на ведение следствия она лишилась еще в 2009 году. Следственный комитет при этом — орган, который ведёт подавляющее большинство уголовных дел коррупционной направленности.) Однако на практике, как показывают наши данные, главным поставщиком материалов для последующих уголовных дел против чиновников является ФСБ.

При этом доля дел, в текстах решений которых или в материалах СМИ упоминается работа ФСБ, выросла с 75,9 % в 2018-м до 89,6 % в 2025-м. Эта цифра объединяет как дела, где ФСБ выступает единственным инициатором, так и те, где служба работает совместно с другими правоохранительными ведомствами. Соответственно, доля дел, которые инициируют и где участвуют в следственных действиях МВД, например Управление экономической безопасности и противодействия коррупции — УЭБиПК, и другие силовые ведомства, сократилась.

Это в очередной раз подтверждает тезис об усилении ФСБ, которая в последние годы стала фактически суперведомством. Помимо расследования дел служба контролирует собственные СИЗО. Её сотрудники прикомандированы к крупным вузам, предприятиям и даже к другим силовым органам. А с недавних пор ФСБ ещё и курирует блокировки Интернета.

Правоохранительная система в России выстроена по принципу «разделяй и властвуй» — силовой блок состоит из отдельных Следственного комитета, различных управлений и подразделений МВД, войск национальной гвардии, ФСИН, ФСБ, военной полиции, входящей в структуру Минобороны, а также нескольких других, более мелких ведомств. В такой ситуации, усугубляемой наличием палочной системы и сложным алгоритмом рабочих показателей, органы всегда стоят перед необходимостью «набирать очки» и работать эффективнее коллег. Начало масштабной войны и антикоррупционной кампании дало отлчную возможностиь ФСБ выслужиться и показать себя основным ведомством, отвечающим за консолидацию элит и безопасность управленческой иерархии.

Подразделения ФСБ задерживают госслужащих, проводят обыски и допросы. Причём даже чиновников далеко не высокопоставленного уровня. К примеру, в июне 2025-го Следственный комитет задержал троих сотрудников отдела надзорной деятельности МЧС по Ленинградской области. «По всей видимости, оперативники ФСБ, принимавшие участие в мероприятиях, нашли аргументы для того, чтобы задержанные многое вспомнили», — пишет региональное издание 47news. В итоге, уже через три недели силовики прошли по цепочке до полковника внутренней службы, заместителя главы ГУ МЧС по Ленобласти. Ему вменяют получение взятки в 222 тысячи рублей.

С началом войны силовые ведомства получили возможность расширить своё влияние и увеличить финансирование, в том числе за счёт борьбы с коррупцией, позиционируемой как борьба с внутренними врагами, расхищающими дефицитный бюджет и «подрывающими авторитет публичной власти и веру людей в справедливость». Если в довоенном 2021 году на статью «Национальная безопасность и правоохранительная деятельность» израсходовали 1,6 трлн рублей (7,85 % бюджета), то в 2026-м запланированы 3,8 трлн (8,68 %). Полномочия прокуратуры, Федеральной службы безопасности также значительно расширили.

Также в пользу гипотезы об усилении правоохранительных структур говорит и другой фактор: мы видим существенное сокращение сроков выявления и расследования уголовных дел. После 2023 года силовикам требуется меньше полугода, чтобы коррупционер, совершивший преступление, попал в их поле зрения. Это означает, что силовые органы ускоряют темпы своей работы, а коррупция, на которую раньше более охотно закрывали глаза, теперь попадает в разработку практически моментально.

Арест коррупционера более чем в 90 % случаев практически совпадает по срокам с возбуждением дела — это означает, что органы не работают вхолостую, а приходят за чиновником только в момент, когда в отношении него закончена оперативная разработка. Между этими двумя процессуальными действиями реально проходят дни, а часто — часы. Ещё в 4 % дел разрыв составляет 1–3 месяца. Только в 5 % дел между возбуждением дела и арестом проходит больше четырёх месяцев.

Эта статистика не соответствует тому, как в теории должен работать механизм уголовного преследования. В норме сначала возбуждается дело, затем ведётся следствие, затем — на основании собранных доказательств — задерживают подозреваемого. На деле в России происходит обратное: органы сначала собирают материалы оперативно (в рамках Закона об оперативно-розыскной деятельности, без формального уголовного дела и без достаточного набора процессуальных прав у подозреваемых), а когда у них всё готово, они возбуждают дело и практически одномоментно организуют его задержание.

Как результат, ускорение оперативно-следственного трека сказалось и на общем сроке течения дела. От ареста до приговора теперь проходит в два раза меньше времени. Это может посылать политический сигнал, что в борьбе с коррупционерами неприемлемы промедления — и как следствие это может приводить к ещё большей деградации процессуальной системы, в которой скорость расследования становится приоритетнее качества.

Российское правосудие по таким делам и до войны работало быстро и почти всегда обвинительно — подавляющее большинство дел доходит до суда уже «упакованными», с признанием вины или досудебным соглашением, и судье остаётся лишь оформить заранее предрешённый исход. Узким местом всегда была именно оперативно-следственная стадия — сбор материалов, их легализация, согласования внутри силового блока. Поэтому когда режим решил ускорить кампанию, ресурс для ускорения нашёлся только там: подгонять можно следствие, которое реально занимает время, а не суд, который и так лишь визирует результат.

При этом такая конвейерная система и её скорость, как правило, выгодны обеим сторонам: фигуранты дел, стремясь получить снисхождение в суде, сотрудничают со следствием и нередко дают показания на других коррупционеров — таким образом, у силовиков появляется возможность разматывать целые клубки дел и пополнять число расследованных кейсов по принципу домино. Получается взаимовыгодное «сотрудничество»: фигурант получает перспективу смягчения срока, а силовики наращивают палочные показатели.

На фоне нехватки бюджетных средств конфискации у коррупционеров — удобный способ пополнить государственный бюджет

По официальным данным, после начала войны с Украиной Генпрокуратура значительно участила практику взыскания имущества по коррупционным делам. С января 2013-го по март 2019-го судами удовлетворено 82 исковых заявления о конфискации имущества за коррупцию стомостью свыше 14 млрд рублей. В дальнейшем суммы конфискаций только росли. В 2020 году суды удовлетворили исковые требования на сумму 74 млрд рублей, в 2022-м ― уже на 90 млрд, в 2023-м произошёл резкий скачок до 400 млрд, в 2024-м рост продолжился — было взыскано 500 млрд рублей, а в 2025-м конфисковано имущества на рекордные 1,6 триллиона рублей. К оценке стоимости конфискованных активов стоит относиться критически. Но важно, что пик конфискаций совпадает с числом дел против коррупционеров — украденные ими активы всё чаще становятся источником пополнения дефицитного на фоне войны бюджета России.

Вместе с тем наш анализ показал: частота конфискаций с годами растёт, однако всё равно больше половины коррупционеров по итогам уголовного трека избегают изъятий имущества.

Тем не менее цифры показывают тенденцию к росту: по делам до 2022 года уголовная конфискация назначалась в 20 % случаев; по делам с 2023 года — в 31 %. Доля неуголовных конфискаций в нашей выборке тоже немного выросла: прокуратура всё активнее задействует гражданско-правовой механизм изъятия, который не требует доказывать состав преступления. Достаточно доказать, что имущество не могло быть приобретено на официальные доходы.

Также медианные суммы изъятий в гражданском порядке кратно превышают суммы конфискованного по УК — 308 млн против 1,55 млн рублей, — а порой и вовсе измеряются миллиардами. Например, в 2020 году суд взыскал с экс-министра по делам открытого правительства Михаила Абызова активы на сумму свыше 32,5 млрд рублей. В 2025 году суд конфисковал активы бывшего госсекретаря Дагестана Магомед-Султана Магомедова на сумму более 100 млрд рублей.

Всего же фигуранты нашего датасета суммарно за 2018–2025 годы получили судебные решения на изъятие только денежных средств на сумму не менее 164 млрд рублей (без учёта дел, по которым неизвестна точная сумма изъятия или стоимость изъятого имущества). Тем не менее даже эта сумма не сравнится со стоимостью компаний, изымаемых за нарушение антикоррупционного законодательства у предпринимателей, совмещавших бизнес и должность сенатора или депутата. Подробнее об этих кейсах мы писали в отчёте «От „первородного греха“ капитализма к военной экспроприации: передел активов в России».

Государство выступает в роли актора, перераспределяющего уже извлечённые ренты через уголовное преследование и конфискацию. Это усиливает стимулы к расширению правоприменительной практики в отношении тех групп, где сосредоточены наибольшие рентные потоки, прежде всего внутри бюрократии и окологосударственного бизнеса.

В классических работах подчёркивается, что способность государства извлекать ресурсы и контролировать элиты является ключевым элементом его институциональной силы. В этом контексте конфискация имущества и уголовное преследование чиновников могут рассматриваться как формы усиления экстрактивной функции государства.

Показательные порки для своих: коррупционные посадки как инструмент институциональной дисциплины в военное время

Одним из ключевых объяснений участившихся антикоррупционных преследований в России после 2024 года является логика «показательного наказания» — целенаправленного использования уголовного преследования не столько для искоренения коррупции как системного явления, сколько для демонстрации последствий «нелояльного» или «неправильного» поведения в условиях войны. Речь идёт не о борьбе с коррупцией в её классическом понимании, а о переформатировании правил игры внутри элиты.

С началом полномасштабного вторжения в Украину и особенно после 2024 года Кремль начал посылать элитам отчётливый сигнал: публичное расточительство и нелояльность более неприемлемы. В этом смысле антикоррупционная кампания — удобный и всем понятный механизм наведения поведенческих порядков: у значительной части чиновников есть пятно в биографии, за которое можно уцепиться и раскрутить уголовное дело.

С этой точки зрения данная задача реализуется не столько с мыслью пополнить бюджетные потоки за счёт проворовавшихся чиновников, сколько с целью запугать и навязать новые правила игры. И в этом смысле война — удобное прикрытие. В стремлении продемонстрировать, что растущие военные расходы дойдут до линии фронта, Кремль предпринял агрессивные меры по устранению чиновников, ведущих демонстративно роскошный образ жизни или критиковавших военное командование. Уголовное дело работает как инструмент устрашения, задающий новые границы допустимого поведения для всего аппарата.

Эта логика прослеживается в деле заместителя министра обороны Тимура Иванова, арестованного в апреле 2024 года, судя по расследованиям, миллиардера и активного участника светской жизни Москвы. Свидетельства коррупции в Министерстве обороны были очевидны любому внимательному наблюдателю на протяжении десятилетий — примером тому служит кейс экс-министра Анатолия Сердюкова и «Оборонсервиса» 2012 года. Громкий коррупционный скандал, связанный с хищением госимущества, тогда закончился уголовными делами и реальными сроками для его фигурантов. Тем не менее именно после начала войны в ведомстве последовали повальные аресты. Наиболее вероятный итог: элиты интерпретируют эти сигналы сверху как означающие, что эра чрезмерной жадности закончилась и каждый должен чем-то пожертвовать, чтобы режим не рухнул изнутри.

В более широком теоретическом контексте подобная практика вписывается в логику авторитарного управления, которую исследователи описывают как «отложенное наказание» (suspended punishment) — каждый российский чиновник знает, что государство может в любой момент найти его виновным. Война лишь активировала этот механизм, превратив его из скрытой угрозы в инструмент массовой поведенческой корректировки. Цифры подтверждают масштаб: по данным бывшего генпрокурора Игоря Краснова, в 2024 году почти 30 тысяч чиновников привлекли к дисциплинарной ответственности за нарушение антикоррупционных правил, около 500 из них уволены в связи с утратой доверия.

Параллельно с делами против высокопоставленных военных усилилось давление и на региональных чиновников. Как пишет «Новая газета Европа», элитам посылается недвусмысленный сигнал: правила игры изменились, теперь требуется другой уровень лояльности, а «правильное» поведение задаётся страхом перед потенциальным уголовным преследованием. Даже от чиновников среднего и низового звена теперь ожидают демонстрации лояльности.

Параллельно с этим кампания закрывает и сопутствующие цели, среди которых — перераспределение финансовых потоков. Вряд ли это является главной задачей Кремля, скорее приятным дополнением. Антикоррупционный эксперт Илья Шуманов характеризует происходящее как кампанию, которая «менее направлена на борьбу с коррупцией и более — на переформатирование и национализацию финансовых потоков в интересах противостояния России с Западом». Иными словами, страх дисциплинирует чиновников, а уголовные дела одновременно перенаправляют контролируемые ими активы и денежные потоки — это взаимосвязанные эффекты одной кампании.

Вторая задача: конкуренция между элитными группировками и перераспределение патронажных сетей

Кейс Министерства обороны: уничтожение клана Сергея Шойгу
и восстановление финансового контроля

Уголовные дела против высокопоставленных военных — самая яркая иллюстрация того, как первая задача антикоррупционной кампании (надзор и фискальная рецентрализация) пересекается со второй (внутриэлитная конкуренция и перераспределение патронажных сетей).

С одной стороны, аресты в Минобороны сигнализируют о том, что коррупция и элитное рентоискательство в военном ведомстве были признаны режимом чрезмерными. Ключевым признаком того, что речь идёт именно о фискальной рецентрализации, можно считать тот факт, что новым министром обороны в мае 2024-го стал не человек из военной сферы, а экономист Андрей Белоусов. Его задачей стало не выстраивание собственной команды, а наведение технократического порядка.

С другой стороны, дела в Минобороны — это и иллюстрация междоусобицы кланов. Клан Сергея Шойгу был почти полностью демонтирован, а уголовные дела дотянулись до самых близких к нему людей: Тимура Иванова, Руслана Цаликова, Павла Попова и других. Не дойдя ровно до Шойгу самого, репрессивная машина зачистила его ближайший круг — в том числе тех, кто был его соратником ещё во времена работы главой МЧС.

Однако важно подчеркнуть: на место разгромленного клана Шойгу не пришёл «клан Белоусова». У нового министра нет собственной команды; вместо этого Минобороны переходит под коллективное управление различных групп влияния — доверенных лиц Путина (Анна Цивилёва, Михаил Фрадков-младший), связанных с ФСБ чиновников, представителей военного истеблишмента. Это не замена одного клана другим, а структурное переформатирование ведомства под более распределённый контроль.

И ещё одно важное уточнение: разгром клана Шойгу нельзя считать «чисткой» в строгом академическом смысле. Сам Шойгу никогда не был политическим конкурентом Путина и не выстраивал независимый центр власти, способный угрожать стабильности режима. Поэтому уместнее говорить не о политическом устранении, а о наказании ведомства за военные провалы и чрезмерную коррупцию, наложившемся на борьбу элитных группировок за военный финансовый поток. В этом смысле кейс Минобороны выпадает из общей логики чиновничьих посадок: здесь под удар попал не «нелояльный одиночка» и не региональный клан, а целое ведомство, признанное институционально неэффективным в новых военных условиях.

Мы собрали отдельный массив дел против военнослужащих, ставших фигурантами чисток в МО РФ. В него вошло 101 уголовное дело против руководителей Минобороны и подведомственных ему юрлиц, например унитарных предприятий, промышленных производств и акционерных обществ, созданных для обеспечения функционирования Минобороны. Далее мы проанализировали этот массив как самостоятельно, так и в сравнении с массивом 421 невоенных чиновников.

В этот датасет, в отличие от основного, мы включили в том числе более мелких чиновников (глав различных управлений, отделов и департаментов внутри ведомств и связанных оборонных структур). Мы сделали это намеренно, чтобы изучить кейс Минобороны максимально подробно и проследить взаимосвязанные уголовные дела. По 56 делам из 101 на март 2026 года суды первой инстанции уже вынесли приговоры.

Как мы описывали выше, у невоенной выборки видимый рост числа арестов начинается в 2023 году и постепенно нарастает, в то время как кампания в Министерстве обороны разворачивается с начала 2024 года. У военных в 2023 году произошло лишь три задержания, а затем случился радикальный всплеск: 36 дел в 2024-м, 21 — в 2025-м. Всего же за период с начала 2024 года по март 2026-го мы обнаружили больше 60 дел — в два раза больше, чем за все предыдущие годы совокупно.

Однако само по себе совпадение начала зачисток со сменой руководства военного ведомства вовсе не означает, что увольнение Шойгу спровоцировало чистки и что новый министр Белоусов выстраивает для себя новую команду, разгромно уничтожая старую. Масштабы кампании указывают на то, что к чисткам готовились заранее, когда прежний министр ещё занимал свой пост, а на их проведение прямо в разгар вторжения в Украину было дано указание сверху. В этом смысле борьба с коррупцией — лишь фасад, прикрывающий гораздо более глубокие причины атаки на военное ведомство.

Российская система управления десятилетиями работала по принципу, который политолог Николай Петров описывал в «Ведомостях» (2019) как «примат лояльности над эффективностью с гарантией непонижения статуса при условии лояльности». В той же логике работает модель, описываемая Константином Сониным: в недемократических режимах диктатор вынужден выбирать между лояльностью и компетентностью и почти всегда выбирает первое. Экспертный доклад Московского центра Carnegie формулирует это базовое правило путинской России ещё прямолинейнее: «Абсолютная политическая лояльность ключевых кадров важнее технократической эффективности».

Кейс Минобороны иллюстрирует, как едва ли не впервые в российской истории под снос пошло целое ведомство, которое нельзя было упрекнуть в нелояльности, но точно — в полнейшей некомпетентности и неэффективности. Российское руководство, по всей видимости, не было готово к затяжному конфликту и надеялось на быстрое решение «украинской проблемы» за несколько дней или недель. Также 2023 год, предшествующий взрыву посадок в МО, был ознаменован в том числе конфликтом Минобороны с ЧВК «Вагнер», который привёл к рейду его основателя Евгения Пригожина на Москву. Некоторые исследователи согласны с тем, что причина разгрома МО лежит в его работе: Михаил Комин называет основной целью всей этой антикоррупционной кампании — сделать ведомство более эффективным.

Анализ «географии» уголовных дел внутри военного ведомства указывает на то, что под удар попадают не боевые подразделения, а ключевые финансовые распорядители и наиболее капиталоёмкие направления. Командиров частей и фронтовых генералов в выборке почти нет. Основные фигуранты — это руководители строительных главков, например Главного военно-строительного управления (ГВСУ) или Публично-правовой военно-строительной компании, департаментов имущества и жилищного обеспечения, управлений закупок и гособоронзаказа, подведомственных компаний. Именно через эти ведомства проходит основная масса денег военного бюджета. То есть сам по себе провал на фронте не повлёк за собой устранение генералов и командующих — непосредственная боевая верхушка ведомства осталась на своих местах.

Чиновников из Минобороны от остальных осуждённых из нашей выборки отличает ещё и то, что суды наказывают их намного строже. 48 из 51 фигуранта «военного» датасета, которому назначили лишение свободы, получили реальные сроки — это 94 % случаев. Это существенно больше, чем получают за коррупцию чиновники из других ведомств (82% в промежутке после 2023 года).

Аналогичный процент реальных сроков, как мы писали выше, получают федеральные чиновники и региональные чиновники из прифронтовых зон — те, чьё место и положение в иерархии особенно чувствительно в силу политических и военных обстоятельств. Также дела военных медианно быстрее проходят от ареста до приговора, чем дела против невоенных (15 месяцев против 21), а медианные сроки по должностным преступлениям у них вдвое выше.

Учёт критерия эффективности для сохранения должностей не означает, что он применяется последовательно или что коррупция в армии действительно сократится. Но формальный сигнал ясен: во время войны провалившего своё направление управленца могут наказать не за нелояльность, а именно за то, что лояльности оказалось недостаточно, чтобы простить провал. Иванов, Попов, Кузнецов, Шамарин, Цаликов, Булгаков — это ближайший круг Шойгу, который ранее сам был одним из самых доверенных лиц Путина, а сейчас сослан на декоративную должность секретаря Совбеза России.

Косвенно подтверждает этот тезис и состав обвинений по военнослужащим-коррупционерам. Официально их сажают за взятки, но частое упоминание составов о превышении полномочий и служебном подлоге указывает на смещение фокуса: следствие интересуют не только конкретные передачи денег, но и сами решения и документы — фиктивные акты приёмки, поддельные отчёты о строительстве укреплений, нецелевое расходование гособоронзаказа.

Иначе говоря, формальная статья — коррупционная, но критерий отбора фигурантов изменился: теперь это не максимальный объём взяток в системе, а провал ведомства в условиях войны. Это — введение критерия «эффективности», которого в прежней системе не было. Косвенно это подтверждает и назначение Белоусова — экономиста-технократа без ведомственных связей.

Четыре наиболее громких фигуранта этой кампании в нашей таблице дают компактную иллюстрацию её внутренней логики — от ядра клана до периферии.

Другое очевидное последствие разгрома прежнего Минобороны заключается в том, что ведомство трансформируется структурно. Состав новых замов министра обороны показывает, что президент лично хочет контролировать пересобранное ведомство: на позициях замминистра, среди прочих, находятся его племянница Анна Цивилёва и Павел Фрадков, бывший сотрудник ФСБ и заместитель управления делами президента. Как пишет Михаил Комин, система перестраивается под более жёсткий политический контроль и бóльшую эффективность военных трат — но открытым остаётся вопрос, добивается ли Кремль реальной эффективности или «старая система» уже изобрела новые способы обкрадывать казну и фронт.

Переформатирование сфер влияния — «горизонтальный передел»

Для описания системы управления в современной России исследователи часто используют схему патрон-клиентских отношений (Masyutina 2025). Коррупционная составляющая в этой модели играет двоякую роль. С одной стороны, это доступ к ренте, основополагающему элементу в механизме патрональных отношений. С другой — это система контроля, которая при необходимости включается и принимает форму репрессий.

Модель патрон-клиентских отношений можно рассматривать как схему не только взаимодействия разных уровней власти (федерального, регионального и местного), но и функционирования каждого из этих уровней в отдельности. В этом контексте руководитель региона может выступать в качестве патрона по отношению к членам своей команды, с которыми связан рентными отношениями. Репрессии за коррупцию здесь становятся не только способом контроля и обеспечения лояльности клиентов патрону, но и рычагом давления на самого патрона.

Эту ситуацию условно можно назвать «горизонтальным» переделом сфер влияния, когда непосредственным репрессиям подвергаются члены команды регионального управленца или управленца внутри одного ведомства, на которого, по сути, и направлен удар. При этом сам патрон может существенно не пострадать и формально уйти на повышение на федеральную должность. Однако по факту с его уходом патрон-клиентские отношения разрушаются, его команда теряет покровительство и защиту, сам он вынужден затаиться, чтобы не пасть жертвой репрессий, и таким образом происходит смена региональных элит.

Как такой механизм работает на практике, показывает кейс бывшего губернатора Красноярского края — одного из крупнейших промышленных и добывающих регионов России. В апреле 2023 года свой пост покинул Александр Усс. Он пошёл на «повышение» и стал членом верхней палаты российского парламента. На тот момент в суде уже рассматривалось уголовное дело в отношении бывшего министра лесного хозяйства края Димитрия Маслодудова. А уже летом 2023 года в суд направили уголовные дела в отношении министра транспорта Константина Димитрова и первого заместителя губернатора — председателя краевого правительства Юрия Лапшина. Все трое в итоге получили обвинительные приговоры: Маслодудов — за мошенничество и получение взятки, Димитров и Лапшин — за превышение должностных полномочий. Не удивительно, что в этих обстоятельствах уход губернатора на федеральную должность некоторым виделся как попытка получить некоторый иммунитет, пусть и временный.

Ещё один кейс произошёл в Ленинградской области. В январе 2023 года первому заместителю председателя контрольного комитета губернатора Ленинградской области Олегу Зинченко предъявлено обвинение в получении взятки. В феврале 2023-го при получении взятки задержан первый заместитель председателя комитета по строительству Ленинградской области Сергей Шалыгин. Его непосредственный начальник Константин Панкратьев, по сообщениям СМИ, внезапно уволился буквально за несколько часов до задержания своего зама. На тот момент под стражей уже находился Юрий Андреев, председатель другого комитета — по топливно-энергетическому комплексу. Он также был задержан за получение взятки.

Ещё раньше, в августе 2022 года, по обвинению в превышении полномочий в СИЗО отправился замглавы правительства Ленинградской области Сергей Харлашкин. Наконец, в мае 2023 года по обвинению в мошенничестве и получении взятки задержан заместитель председателя областного комитета по здравоохранению Егор Власов. Все эти аресты чиновников областного правительства некоторые связывают с противостоянием губернатора и руководителя одного из подразделений УФСБ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области Александра Гимадиева. По сообщениям СМИ, последний не только инициировал уголовные дела, но и лоббировал назначение на посты в правительстве региона лояльных себе людей — что, собственно, и свидетельствует о борьбе за сферы влияния внутри отдельно взятого региона.

Репрессии в «горизонтальной» модели по сути направлены и против самого патрона, но в силу негласных договорённостей и аппаратных «понятий» его самого не преследуют: удар наносится по его клиентской сети, что лишает патрона опоры, статуса и аппаратного веса, запугивает его и принуждает либо уйти на формальное «повышение», либо затаиться. Уголовные дела здесь становятся инструментом не столько борьбы с коррупцией, сколько передела сфер влияния внутри одного уровня власти — между губернатором и силовым актором (как в Ленобласти) или между уходящей и приходящей региональными командами (как в Красноярском крае). При этом репрессии формально решают сразу несколько задач режима: освобождают позиции для новых клиентел, дают новому руководству возможность объяснить накопившиеся проблемы «наследием предшественников» и одновременно позволяют силовикам отчитаться по плану расследования коррупционных преступлений.

Зачистка регионов — «вертикальный передел»

Помимо описанного в предыдущем параграфе «горизонтального» передела сфер влияния, когда антикоррупционные «чистки» становятся способом борьбы за власть между различными группировками одного уровня, существует «вертикальный» вариант передела. Он заключается в том, что федеральный центр «зачищает» региональные политические пространства, корректируя тем самым баланс сил в соответствии со своими целями.

Эти акции имеют определённые специфические черты: их проводят (1) федеральные силовики в регионах, где (2) традиционно сильно клановое внутреннее политическое устройство (в первую очередь — в национальных республиках), и нацелены они не на отдельных индивидов, а сразу на группы. Они могут принимать характер полномасштабной специальной правоохранительной операции, в которой задействованы сразу несколько ведомств (Прокуратура, Следственный комитет, ФСБ). После силового задержания происходит этапирование в Москву, где проводится расследование и начинается суд. Случаются такие кейсы нечасто — поскольку у федерального центра возникает не так много поводов «наводить порядок» в регионах — и сопровождаются широким общественным резонансом. При этом такие чистки не затрагивают неприкасаемые регионы, такие как Чечня (в нашей подборке нет ни одного такого кейса, а зачистка поля осуществляется силами кадыровских элит).

В нашу выборку попали несколько подобных случаев.

В июне 2024 года в ходе операции республиканского ФСБ был задержан бывший зампредседателя Правительства и советник Главы Карачаево-Черкесской Республики Эльдар Байчоров. Позднее, в апреле 2025 года, он был признан виновным в мошенничестве. Некоторые издания связывают Байчорова с кланом бывшего сенатора Рауфа Арашукова, а его арест считают отголоском нашумевшего дела. Хотя действительно ли уголовное преследование Байчорова инспирировано федеральными силовиками и не является результатом борьбы за власть на региональном уровне, доподлинно не известно.

Что же касается федеральной «зачистки» клана Арашуковых, то она началась ещё в январе 2019 года. По версии следствия, сенатор организовал преступное сообщество, участники которого причастны к убийствам и хищениям природного газа более чем на 4,5 млрд рублей. Всего под суд в Москве отправились 20 фигурантов, среди которых были высокопоставленные региональные чиновники и силовики, включая экс-начальника Центра противодействия экстремизму МВД республики и бывшего и. о. руководителя регионального управления Следственного комитета.

Ещё два кейса из этой категории произошли в Дагестане — в 2018 и 2025 годах.

В январе 2018 в Махачкале высадился внушительный «десант» из сотрудников Генеральной прокуратуры и центрального аппарата Следственного комитета. Цель их работы, по их словам, — «проверка состояния законности в республике», а результатом стали более 70 уголовных дел и более 350 выявленных коррупционных нарушений. Были задержаны бывший врио премьер-министра Дагестана Абдусамад Гамидов, его заместители Шамиль Исаев и Раюдин Юсуфов, а также бывший министр образования региона Шахабас Шахов. Все четверо попали в нашу выборку, всем четверым Лефортовский районный суд Москвы уже вынес приговоры.

В июне 2025 года сотрудники ФСБ задержали госсекретаря республики Магомед-Султана Магомедова. По мнению некоторых экспертов, этот уже бывший чиновник и нефтяной магнат — сильный и влиятельный игрок на региональной политической арене, примеривший на себя «роль местного серого кардинала». Хотя подробности уголовного дела не известны, СМИ сообщали о наличии в нём и других фигурантов — родственников и коллег Магомедова. Основные претензии силовиков связаны с незаконной приватизацией чиновником бывшего госпредприятия «Дагнефтепродукт», которым стала владеть его многочисленная семья. На сегодняшний день результатом работы силовиков стали конфискация объектов нефтеперевалочного комплекса, а также многочисленного недвижимого имущества семьи Магомедова общей стоимостью более 500 млн рублей. Кроме того, своей должности в региональном парламенте лишился сын Магомедова.

Кейс Магомедова — яркий пример того, как в одном деле могут пересекаться различные объяснительные модели: фискальная рецентрализация и вертикальный передел. В данном случае «зачистка» регионального влиятельного клана сочетается с процессом возвращения государством имущества в свою собственность — и сложно сказать наверняка, какая из двух логик действий федеральных властей играет ведущую роль, а какая второстепенную. Ранее мы показали, как механизм антикоррупционных конфискаций может использоваться с целью экспроприации и передела активов, таких как «Дагнефтепродукт».

Федеральный центр использует уголовное преследование там, где другие инструменты управления элитами уже не работают. В регионах с устойчивым клановым устройством — прежде всего, в национальных республиках — губернатор, назначенный из Москвы, сам по себе не способен сломать местные сети патронажа. Его постепенно «обволакивает» местная элита, и ресурсная рента продолжает циркулировать по старым каналам. Отставки и переводы тут не помогают: уход одного клиента не разрушает сеть, потому что под ним остаётся плотная инфраструктура связей. Финансовые рычаги (бюджетные трансферты, проверки Счётной палаты) тоже работают слабо — потому что в национальных республиках значительная часть экономики неформальна, а бюджетные деньги быстро растворяются в той же клановой системе.

Уголовное дело отличается от этих инструментов тремя свойствами. Во-первых, оно физически изымает фигуранта из системы. Арест и перевод расследования в другой регион разрывают коммуникации, лишают возможности перевести активы, предупредить союзников, выстроить защиту. Во-вторых, оно легитимизирует переустройство: «коррупционер задержан». Это публично приемлемое объяснение для замены целой команды, не требующее раскрытия настоящей политической причины. В-третьих, оно изымает активы через конфискацию, что и обеспечивает финансовую часть переустройства — что особенно отчётливо видно в кейсе Магомедова, где основные претензии связаны не с взяткой как таковой, а с приватизацией «Дагнефтепродукта» и переходом нефтеперевалочной инфраструктуры в семейную собственность. То есть «зачистка региона» в подобных случаях — это одновременно демонтаж старой элиты, возврат активов государству и расчистка площадки для новой команды. Ни один административный или финансовый инструмент по отдельности такого результата не даёт.

В этой логике дальнейшее наблюдение за Дагестаном представляет особый интерес. Бывшего главу республики Сергея Меликова отправили в отставку 30 апреля 2026 года — это произошло вскоре после ареста Магомед-Султана Магомедова в июне 2025-го и на фоне масштабных паводков весной 2026-го. На его место Путин предложил Фёдора Щукина — председателя Верховного суда Дагестана, а Магомеда Рамазанова, замполпреда в ДФО и выходца из силовых структур, — на пост премьера. То есть сам Меликов вряд ли станет фигурантом уголовного дела — он встроен в федеральную элиту, военный с биографией командира Росгвардии. А вот клиентам Меликова — региональным замам, главам ведомств и тем, кто связан с Магомедовым через нефтяной комплекс, — стоит ждать продолжения перестановок.

Аннексированный Крым и «новые территории»: установление федеральных порядков

На территории, непосредственно затронутые войной, приходится 20 % от нашего датасета — 85 дел: 20 в аннексированных в 2014 году Крыму и Севастополе, 10 — на аннексированных в 2022 году территориях (Херсонская область, «ЛНР» и «ДНР», Запорожская область), 55 — в шести прифронтовых регионах России (Ростовская, Воронежская области, Краснодарский край, Белгородская, Брянская, Курская области). По некоторым индикаторам картина преследования в этих трёх зонах существенно отличается от того, что происходит «в тылу».

Самый малочисленный кластер — это так называемые «новые территории», по которому ещё слишком рано делать какие-либо выводы в силу малого количества дел — в нашей выборке их всего 10, из них восемь возбуждены в последние два года. Приговоров вынесено только два, и оба в Херсонской области: министр молодёжной политики Эльвира Витренко получила пятилетний срок за превышение полномочий; по той же статье осудили замначальника херсонского областного департамента промышленности и торговли Олега Лучишина.

Среди фигурантов — те, кто пришёл в оккупационную администрацию в первые месяцы её существования. В их числе заместитель председателя правительства ДНР Денис Петкун, первый замминистра строительства ДНР Юлия Мерваезова, и. о. министра здравоохранения Херсонской области Вадим Ильмиев, замгубернатора Запорожской области по социальной политике Александр Зинченко, бывшая и. о. министра иностранных дел непризнанной ДНР Екатерина Губарева. Половина этих дел передана на рассмотрение в российскую столицу, что показывает желание Москвы наводить свои собственные порядки.

Крым долгие годы был витриной показной лояльности Москве — и число антикоррупционных преследований здесь никогда не было высоким. В 2018 году арестовали заместителя председателя Совета министров Республики Крым Виталия Нахлупина (взят за взятку, отвечал за федеральную программу развития Крыма), замминистра транспорта Дукорского, замминистра имущественных и земельных отношений Прямкова. В 2021-м последовала вторая волна, положившая конец карьере министра культуры Веры Новосельской и министра строительства Михаила Храмова.

Чаще всего посадки касались чиновников второго эшелона — заместители, руководители департаментов. При этом общая картина уголовного преследования и его временнóго трека в Крыму была почти идентичной той, что вырисовывалась на территории всей остальной России — что особенно выделяется на фоне прифронтовых территорий, где из-за фортификационных дел и их политического значения существенно сократилось время расследования, проходящее между арестом и приговором.

Картина начала меняться к концу 2024 года — на скамью подсудимых всё чаще стали попадать чиновники более высокого уровня. Глава МЧС Республики Крым Сергей Садаклиев был арестован в сентябре 2024 года сразу по нескольким составам, включая взятку в особо крупном размере и впоследствии разглашение государственной тайны. В августе 2024-го арестован заместитель губернатора Севастополя по ЖКХ Евгений Горлов.

По сообщениям крымской службы «Радио Свобода» (январь 2026), в августе 2025 года ФСБ впервые провела обыски в окружении Сергея Аксёнова — руководителя Крыма после его присоединения к России в 2014 году и одного из основных проводников политики Москвы на полуострове — и его ключевого бизнес-партнёра Сергея Бородкина. Для этого в Крым «прибыла группа ФСБ из Москвы с наивысшими полномочиями». Защитные механизмы, которые Аксёнов выстраивал десять лет (например, путём публичного заступничества за крымских чиновников от силовиков и создания одиозной спецкомиссии по «защите» крымских чиновников), в 2025-м перестали работать. Это типичный пример того, как федеральный центр снимает ранее данные гарантии, выстраивая совершенно новые правила игры.

Коррупция воспринимается здесь не как имманентно существующий системный элемент, который власти могут терпеть, а приравнивается к преступлению против безопасности и имиджа страны в условиях военного времени — на фоне этого сокращаются сроки расследования, растёт доля более жёстких наказаний и привлекаются федеральные ресурсы для контроля над ситуацией.

Это логика не типичной антикоррупционной кампании, а средство военно-мобилизационной дисциплины.

Третья задача: легитимизация режима и перекладывание ответственности за провалы

Власть отвечает на основной запрос населения — борьбу с казнокрадами, — но теперь её интересует эффективность в оборонном секторе

Одна из объяснительных моделей антикоррупционной политики авторитарного государства состоит в том, что борьба с коррупцией — это способ укрепить легитимность власти и продемонстрировать электорату свою заботу об общественном благе. Эта объяснительная модель применима и к России, где борьба с коррупцией, — попадающая в запросы населения, — довольно давно и весьма прочно обосновалась в публичной риторике руководства страны. Однако произошло одно важное изменение в риторике: если раньше в официальных заявлениях меры по борьбе с коррупцией обосновывались тем, что она наносит ущерб экономическому развитию, то после полномасштабного вторжения в Украину власть всё больше волнует обороноспособность.

И хотя в течение последних 10 лет частота упоминаний коррупции в выступлениях президента Путина преимущественно падает, он не обходит её стороной. Ядро его риторики составляют тезисы о коррупции как о явлении, которое присуще далеко не только России, но является серьёзным препятствием для развития экономики страны. Со временем лишь немного смещаются акценты, отражая текущий контекст. Так, в 2007 году, выступая на заседании коллегии ФСБ, Путин заявил, что «деловой климат в стране должен быть надёжно защищён от коррупции, от преступлений в сфере экономики».

В 2025 году он уже даёт прямое указание правоохранителям бороться с коррупцией в конкретных сферах: «Особое внимание следует обратить на пресечение попыток хищения бюджетных средств при выполнении гособоронзаказа и нацпроектов, других наших программ».

Среди руководителей правоохранительных органов самыми яркими и частыми спикерами на тему коррупции являются Генеральный прокурор и председатель Следственного комитета. О результатах антикоррупционной борьбы они рассказывают и в официальных докладах, и в беседах с журналистами. Правилом хорошего тона у обоих должностных лиц стали развёрнутые тематические интервью, приуроченные к 9 декабря, — Международному дню борьбы с коррупцией.

Риторика руководителей силовых ведомств может отличаться по форме, но она содержит два повторяющихся содержательных элемента: (1) тезисы о негативном влиянии коррупции и (2) отчёты об успехах в борьбе с ней. Как и в выступлениях Президента, в 2026 году очевидно смещение акцентов с экономических последствий коррупции на ущерб обороноспособности страны.

Однако показатели успешности борьбы у каждого из ведомств свои. Если Александр Бастрыкин отчитывается количеством возбуждённых, расследованных и переданных в суд уголовных дел коррупционной направленности, то Генеральный прокурор — количеством выявленных нарушений, актов прокурорского реагирования, возбуждённых по прокурорским материалам уголовных дел и объёмом конфискованного имущества.

Генпрокурор Гуцан расценивает последний показатель как важный индикатор эффективности своего ведомства в глазах общественности: «Людям нужны не проведённые совещания, семинары и прочее, а реальная отдача. Не резонанс в СМИ, а конкретные ощутимые результаты — восстановленные права, взысканное в доход государства или возвращённое законным владельцам имущество. Именно это и является мерилом нашей работы на антикоррупционном треке».

Необходимость публично демонстрировать результаты борьбы с коррупцией Генпрокурор видит в актуальности проблемы: «Сейчас общество особенно остро реагирует на rазнокрадство и продажность части чиновничьего аппарата».

В России регулярно проводятся социологические замеры отношения к коррупции — это делают как провластные, так и независимые исследовательские агентства. Эти опросы показывают, что в восприятии россиян коррупция в стране является довольно высокой, и преодолеть её окончательно, по мнению большинства, невозможно.

При этом российские власти по опыту знают, что негативная реакция активной части населения способна вылиться даже в массовые протесты. Поэтому порой приходится давать комментарии на самом высоком уровне и выпускать оправдательные видеосюжеты на центральных телеканалах, как это было после расследования ФБК Навального о «дворце Путина».

Когда же речь идёт о коррупции на низовом уровне государственного управления, основным ответом становится уголовное преследование. Здравоохранение, образование, сфера ЖКХ, дорожная инфраструктура — наиболее близкие сферы для большинства жителей страны. Махинации с социальным жильём, хищения при строительстве объектов жизненно важной инфраструктуры (больницы, школы и т. п.), аварии систем отопления зимой, разворованные фонды на ремонт дорог способны вызывать серьёзное социальное напряжение. И поэтому государство вынуждено реагировать, пусть и показательно, — в том числе и даже в первую очередь, путём репрессий. Это способ продемонстрировать свою ответственность и контроль над ситуацией, стабилизировать пошатнувшуюся лояльность населения, дать последнему ожидаемый им ответ на чиновничий произвол — и тем самым укрепить легитимность.

Ярким примером является дело бывшего министра энергетики Московской области Александра Самарина. В новогодние праздники 2024 года в подмосковном Подольске произошла крупная авария, в результате которой без теплоснабжения остались более 170 жилых домов. Губернатор лично докладывал о принятых мерах президенту Путину, пресс-секретарь Песков раздавал комментарии, на центральных каналах телевидения выходили сюжеты о ситуации. В этих обстоятельствах Председатель Следственного комитета дал указание о возбуждении уголовного дела, были задержаны заместитель главы местной администрации, начальник котельной и генеральный директор предприятия, в ведении которого находился объект системы теплоснабжения.

Однако позже в деле появился более высокопоставленный фигурант, который и попал в нашу выборку. В апреле 2024 года суд отправил под домашний арест бывшего министра энергетики Московской области Александра Самарина. Ранее, ещё в конце января, его перевели с министерского поста на должность советника губернатора. Ему вменяют злоупотребление должностными полномочиями, поскольку он не организовал должный контроль за подготовкой к отопительному сезону. 13 марта 2026 года ему вынесли приговор, детали которого пока неизвестны.

Стоит отметить, что логика репрессий с целью укрепить легитимность власти легко сочетается с другими логиками. Публичный скандал используется и как способ улучшить показатели работы силовиков, и как хороший повод для нанесения удара в борьбе за сферы влияния, и как показательная дисциплинарная мера.

В литературе эта стратегия описывается как поиск «козлов отпущения», предполагающая концентрацию ответственности на отдельных лицах при сохранении институциональной устойчивости более высоких уровней власти (Sirotkina and Zavadskaya 2020). В этой логике расстрельные головы, попадающие под раздачу, как правило, расположены на более низких уровнях управления — среди непосредственных исполнителей, технических специалистов и представителей надзорных органов.

Прифронтовые регионы: стресс-тест провален

Ярче всего недовольство населения управленцами проявляется на фоне социальных потрясений и чрезвычайных ситуаций. В этот момент население склонно требовать голов тех политиков, чьё бездействие или халатность привели к катастрофе. И прифронтовые регионы в этом смысле — яркий тому пример.

47 из 55 арестов чиновников в прифронтовом кластере произошли после 2023 года, причём в половине регионов — Брянской области, Краснодарском крае и Курской области — до 2023 года вовсе не было ни одного громкого коррупционного дела, связанного с чиновниками высшего регионального уровня.

За этой статистикой кроется пласт дел, напрямую связанных с военными действиями России против Украины и необходимостью оборонять приграничные субъекты. Так, за период с 2022 по 2024 год приграничная Курская область получила 19,4 млрд рублей бюджетных средств, Белгородская — 19,5 млрд на строительство укреплений на случай вторжения. Часть этих средств была похищена, и это позволило переложить на чиновников вину за отсутствие должной защиты регионов военными и успех наступления ВСУ на Курскую область. Сочетание стресс-фактора и необходимости найти козлов отпущения привело к так называемому «фортификационному делу», по которому к 2026 году уже вынесли первые приговоры.

В Белгородской области возбудили уголовные дела против заместителей губернатора Рустэма Зайнуллина и Владимира Базарова, а также бывшего заместителя министра строительства Владимира Губарева. В Брянской области по делу о злоупотреблении полномочиями при строительстве оборонительных сооружений задержали заместителя губернатора Николая Симоненко. А в Курской области арестовали губернатора Алексея Смирнова и его первого зама Алексея Дедова по обвинению в мошенничестве при строительстве фортификаций; их показания о возможной причастности бывшего губернатора Романа Старовойта к хищениям, по неофициальным версиям, могли стать одной из причин его самоубийства.

В Брянской области одновременно идут дела против пяти замгубернаторов: Кулешовой, Егоровой, Петроченко, Тимошенко и Симоненко. Это самая массивная серия дел против одной губернаторской команды в выборке. В Краснодарском крае арестованы два замгубернатора — по строительству и «вопросам казачества». В Белгородской — экс-замгубернатора по ЖКХ Полежаев, замминистра ЖКХ Новикова. Все эти кейсы делают сферу строительства и ЖКХ одной из самых коррупциогенных в прифронтовой зоне: на неё приходится 22 % всех изученных нами дел (против 13 % «в тылу»).

Реальные сроки за коррупцию получают 95 % осуждённых в приграничье — почти без исключений (для сравнения: в тылу — 79 %). И хотя на данный момент не так много фигурантов уже услышали свои приговоры (n = 20), пропорция уже кажется устойчивой. Она свидетельствует: за откровенную коррупцию в столь чувствительной и принципиальной для политического имиджа сфере система прощать не намерена.

Уголовные дела — отражение и последствие триггерных событий

Общественно-резонансные события (включая войны, природные и техногенные катастрофы, коммунальные аварии, террористические акты и др.) могут выступать значимыми стресс-тестами для государства, создавая потенциальные риски политического кризиса.

Обычно этот кризис описывается через (1) «кризис рациональности», когда государство оказывается неспособным эффективно решать возникающие проблемы, и (2) через «кризис легитимации» — снижение уровня общественной поддержки и утрате доверия к власти. В ситуациях внешних шоков эти измерения могут усиливать друг друга: неэффективное управление кризисом способно ускорять эрозию доверия, что, в свою очередь, ограничивает управленческую способность государства. Всё это приводит власть к необходимости искать демонстративное решение проблемы в том числе через силовые и репрессивные методы. Однако такая логика была описана теоретиками для демократий.

Разумеется, в автократическом режиме, тем более в режиме военного времени, механизм этого кризиса работает иначе. Авторитарные правительства не нуждаются в электоральном доверии в его классическом смысле — но нуждаются в нём в двух других формах. Во-первых, устойчивая популярная поддержка работает как сигнал элитам о прочности системы, как страховка от координации оппозиционных фракций: в военное время разрывы внутри элиты, подпитанные снижением народного доверия, создают больший риск, чем любые выборы.

Во-вторых, «кризис рациональности» в военном контексте становится буквальным: коррупция в оборонном снабжении — это не абстрактное неэффективное управление, а прямые потери на фронте, срыв мобилизационных планов, неготовность техники. Наконец, даже в системе с подавленной электоральной политикой существует «информационный электорат» — аудитория государственных медиа, которой демонстративные посадки коррупционеров предъявляются как свидетельство, что власть «держит ситуацию под контролем» и карает виновных за военные неудачи. Именно в этом пересечении управленческой необходимости и символической политики и следует искать логику репрессивного ответа на кризис.

И здесь мы находим пересечение сразу нескольких вышеперечисленных объяснительных моделей. Чиновники-коррупционеры, которые выступают громоотводами и чаще всего стоят во властной иерархии уровнем ниже (региональные управленцы, чиновники второго эшелона), решают сразу несколько задач: их преследование позволяет временно снизить общественное давление и создать видимость контроля над кризисной ситуацией, закрывает общественную потребность в справедливости и мобилизует других чиновников лучше держать свои сферы.

В итоге у кризиса назначается виновник, и это переводит ответственность с системного уровня на уровень персональной ответственности исполнителей. Так система проходит стресс-тест, оставясь чистой, и назначает того, кто ответит за последствия, даже если это происходит для имитации и не повлечёт реального искоренения коррупционных практик.

Такие резонансные случаи и точечные посадки в их результате позволяют проверить границы персонализации ответственности: ограничивается ли она преимущественно муниципальным уровнем либо может распространяться на региональные политические элиты. К числу таких эпизодов относится дело, связанное с последствиями пожара в кемеровском ТРЦ «Зимняя вишня» в 2018 году, в результате которого за халатность и растрату осудили начальника ГУ МЧС России по Кемеровской области Александра Мамонтова; а также уголовное дело, связанное с коммунальной аварией в Подольске в 2024 году, после которого привлекли к ответственности министра энергетики Московской области Александра Самарина. Такие региональные кейсы, привязанные к авариям, катастрофам, выборам и прочим громким событиям, объясняют региональные выбросы, но не увеличение числа арестов, начавшихся с 2023 года.

По нашим данным, российские власти часто прибегают к таким методам кризисного управления в условиях внешней военно-политической нестабильности.

Выводы и перспективы

Три задачи — и как они решаются на практике

Антикоррупционная кампания, развернувшаяся в России с 2023 года, не является ни борьбой с коррупцией в содержательном смысле, ни экстраординарной чисткой элит в духе сталинских времён. Это управленческий инструмент военного времени, одновременно решающий три задачи, с которыми режим уже не способен справиться прежними методами.

Первая задача — надзор и фискальная рецентрализация. Война обнажила масштаб коррупционных схем там, где раньше они были политически терпимы: в оборонном строительстве, военном снабжении, освоении инфраструктурных бюджетов. Назначение Белоусова в Министерство обороны, серия дел против замминистров и начальников военных представительств свидетельствуют о том, что режим перешёл к карательной модели управления коррупцией именно там, где воровство напрямую конвертируется в потери на фронте.

Вторая задача — управление конкуренцией между элитными группировками. Уголовное преследование стало удобным инструментом для зачистки патронажных сетей без отставки и дискредитации самих патронов. Этот механизм работает на нескольких уровнях: на верхнем — через демонтаж целых клановых структур, как в кейсе Министерства обороны и клана Шойгу; в регионах — через «вертикальный» передел, когда репрессии бьют по протеже и ставленникам губернатора, не затрагивая его самого, и «горизонтальный», когда речь идёт о конкуренции между элитными группами одного уровня; наконец, через постепенное «приведение» аннексированных территорий к общероссийским правилам игры, по мере того как ослабевает иммунитет их первых руководителей. Во всех этих случаях режим физически изымает людей из системы, легитимирует передел через нарратив борьбы с коррупцией и изымает активы, не создавая публичного политического конфликта.

Третья задача — легитимация режима. Показательные посадки работают как относительно «дешёвый» механизм перераспределения символической ответственности: система назначает виновных исполнителей, снимает с себя обвинения в системных провалах и демонстрирует намерение «держать ситуацию под контролем» — прежде всего в делах, связанных с резонансными событиями.

Почему всплеск произошёл именно с 2023 года —
и почему не раньше

В нашем случае главными факторами, сделавшим уголовные дела против чиновников нормой, стали вторжение России в Украину и переход войны в фазу затяжного конфликта. Война перестроила практически все сферы государственной работы и изменила приоритеты уголовной политики.

Однако не сама дата 24 февраля 2022 года автоматически запустила репрессивную волну: Кремль входил в войну с расчётом на молниеносную кампанию, при которой прежние методы управления элитами оставались бы работающими. Переломный момент наступил осенью 2022 года — с военными провалами, вынужденной «частичной мобилизацией» и стратегическим признанием того, что война затягивается. Именно переход к долгой войне потребовал переустройства всего государственного аппарата: мобилизационной экономики, тылового снабжения, дисциплины чиновников, контроля над оборонными расходами. Антикоррупционная кампания стала одним из главных инструментов этого переустройства.

Но почему мы видим всплеск дел против невоенных чиновников только в 2023 году, а не сразу после начала вторжения? Такой годичный лаг между началом войны и фиксацией «посадочного» всплеска объясняется закономерным следствием запуска правоохранительного механизма после точки триггерного старта (осень 2022 года): спуск новых задач, оперативная разработка преступного события или конкретного чиновника, которого могли «заказать» коллеги, легализация материалов оперативной работы, возбуждение дела, следствие, суд — всё это требует времени. Эту гипотезу подтверждает и социолог, специализирующийся на изучении российской правоохранительной системы и поговоривший с нами на условиях анонимности. Растягивать этот лаг может и внутренняя пертурбация внутри силового блока. Российская правоохранительная и административная система слишком забюрократизирована, чтобы запросы, ответы и согласования проходили без специального политического заказа. Всё это, по мнению социолога, требует минимального интервала между триггером и арестом или судом от 6 до 12 месяцев.

Та же логика, вероятней всего, коснулась чисток в Минобороны: если начало волны репрессий пришлось на 2024 год, то причины её начала логичней искать не в приходе нового министра, — ведь на разгон правоохранительной машины нужно время, и тогда бы пик арестов не совпал с его назначением, — а в событиях, произошедших в 2023 году. Возможно, Кремль принимал решение относительно клана Шойгу, а может, на скорость чисток повлияли и другие события вроде мятежа Пригожина, диверсионных прорывов в приграничье или череды тактических и вынужденных отступлений российской армии.

Баланс плюсов и минусов: что кампания даёт
режиму — и какие риски создаёт

С точки зрения устойчивости режима антикоррупционная кампания выглядит функционально: она решает немедленные управленческие задачи (дисциплина в военном снабжении, перераспределение бюджетных потоков, демонстрация контроля) при относительно низких краткосрочных издержках. Коррупционное обвинение — идеальное оружие авторитарного управления: оно юридически неоспоримо в российском суде, морально неопровержимо в публичном пространстве и не требует политического объяснения. Одновременно с этим такое оружие, несмотря на увеличение числа дел, применяется не так часто — риск уголовного преследования для чиновника составляет всего около 2 %.

Однако риски дестабилизации реальны — и они, по всей видимости, уже начинают материализовываться. Во-первых, расширение зоны репрессивного риска меняет стимулы чиновников: в условиях, когда уголовное дело может коснуться любого, рационально либо не принимать никаких решений (избегая ответственности), либо ускоренно максимизировать личный доход, пока есть возможность. Оба поведения пагубно влияют на практики управления в военное время.

Во-вторых, возможность «заказа» коллег, которую предполагает бюрократическая логика оперативной разработки, стимулирует доносительство и параноидальный страх внутри чиновничьего аппарата — и подрывает координацию, которой требует ведение войны.

В-третьих, показательные посадки без структурных реформ воспроизводят ту самую систему, которую формально атакуют: новые команды, приходящие на место зачищенных, воспроизводят те же практики, только с новыми бенефициарами.

Наконец, общие данные по медианным срокам говорят о том, что наказание для большинства коррупционеров не ужесточилось — оно лишь стало охватывать больше людей. Другими словами, практики осуждения, во многом остались прежними. Кампания берёт масштабом, а не строгостью, что само по себе сигнализирует: цель — управленческий сигнал, а не реальное искоренение коррупции. В отдельных случаях государство прибегает к практикам повторных осуждений, но затрагивают они лишь отдельных политических акторов.

Сценарии: как может развиваться ситуация дальше

Наблюдаемую динамику можно экстраполировать в три правдоподобных сценария, каждый из которых по-разному способен повлиять на устойчивость режима, качество управления и военный потенциал России.

Сценарий 1: Дальнейшее расширение антикоррупционной кампании. При этом сценарии рост числа дел продолжается, распространяясь на новые сферы и более высокие уровни иерархии. Он реализуется в условиях продолжения войны без явных военных успехов и нарастающего давления на военные расходы. Для режима он кратковременно выгоден — как постоянный источник сигналов о контроле. Однако для качества управления он губителен: чиновничий аппарат входит в режим полного паралича инициативы, координационные издержки растут, военная логистика деградирует именно в тот момент, когда война требует наоборот скорости и гибкости.

Сценарий 2: Стабилизация на новом равновесии. Режим достиг примерного баланса между дисциплинирующим эффектом и функциональными потерями от избыточного страха. Число дел стабилизируется на уровне 2024–2025 годов. Это наиболее вероятный краткосрочный сценарий при условии относительной стабильности на линии фронта или в экономике. Он не решает ни одной структурной проблемы, но поддерживает режимную инерцию.

Сценарий 3: Сворачивание кампании. Власть признаёт, что кампания перегрета, и снижает интенсивность давления — из-за нехватки кадров, сигналов о параличе управления в ключевых ведомствах или вследствие завершения активной фазы войны. Этот сценарий улучшает краткосрочное качество управления, но создаёт новый риск: чиновники, годами работавшие под угрозой посадки, могут интерпретировать снятие давления как сигнал к новому раунду ренты. Вместе с тем этот сценарий можно оценить как самый маловероятный — режим не может сдать назад без радикальной перестройки системы и демонтажа властной вертикали.

Ни один из сценариев не предполагает реального искоренения системной коррупции — это не является ни задачей, ни возможным результатом кампании. Кампания решает военно-политические задачи инструментами уголовного права, и её логика подчинена этим задачам, а не логике правового государства или улучшения качества управления. В этом её главный парадокс: система, производящая коррупцию структурно, использует антикоррупционные инструменты как оружие самовоспроизводства.